Четвертый тост — это драматический роман о том, как мир на грани войны и любви. Время кажется испорченным лекарственной микстурой, где каждая капля событий оказывает сильное влияние. Автор создает атмосферу тревоги и предчувствия, заставляя читателя вглядываться в будущее с осторожностью и трепетом....
Так и есть, конечно, – Сергей головой вперед втолкнул в комнату скрюченную в три погибели фигуру, предусмотрительно держа у ее виска пистолет и шепотом увещевая:
– Пискнешь, сука, – прикончу…
Заранее нарезанная на соответствующие куски веревка была разложена по карманам. Обоих пленных быстренько связали и хозяйственно положили под стену, в уголок, чтобы не мешали перемещениям. Повесили на место импровизированные занавески. Тогда только Костя достал рацию, нажал кнопку и кратко сообщил:
– Четыре.
– Ноль. Ноль, – обрадованно откликнулась рация голосом майора Влада.
На этом радиопереговоры и свернули – а о чем, собственно, рассусоливать? Они доложили, что все в порядке, а командир ответил, что понял. Какие тут, к черту, долгие дискуссии?
Включив фонарик и держа его так, чтобы луч не поднимался выше подоконника, Курловский осветил пленников, чтобы определить, кто из них Исмаил. Запихнул более молодому в рот найденную здесь же, на полу, тряпку, присел на корточки рядом с «народным целителем» и шепнул ему на ухо:
– Говорить будем?"
"– Ссс… – только и прошипел тот, очевидно, собираясь изречь какое-то нехорошее слово, начинавшееся с этой именно буквы.
Курловский встряхнул лежащего, тот клацнул зубами и ничего больше не сказал. Капитан ласково зашептал ему на ухо:
– Слушай, целитель, ты человек пожилой, а значит, давно живешь, привык жить… Не будешь говорить, зарежу к чертовой матери.
Тот презрительно процедил сквозь зубы пару фраз – в том духе, что пленивший его самая натуральная собака и собачьей же смертью подохнет, а вот он, Исмаил, наоборот, смерти нисколечко не боится, как гордый сын чеченского народа.
– Ты мне тут не чирикай про чеченский народ, – поморщился в темноте Курловский. – Ну какой ты чеченец? Ты, Далгатов, и вовсе даже аварец, я точно знаю… А впрочем, давай попробуем.
Сам он рисковать ни в коем случае не собирался, а потому держал нож так, чтобы при первом же звуке, исторгнутом пленником, мгновенно отправить его к праотцам. Однако время шло, а пленный все не кричал.
– Ну, то-то, – резюмировал Курловский. – Будет он тут смертника изображать… Далгатов, какой из тебя смертник – курам на смех.
