Четвертый тост — это драматический роман о том, как мир на грани войны и любви. Время кажется испорченным лекарственной микстурой, где каждая капля событий оказывает сильное влияние. Автор создает атмосферу тревоги и предчувствия, заставляя читателя вглядываться в будущее с осторожностью и трепетом....
Вот именно, охота…
Несмотря на все носимые с собой достижения цивилизации (сомнительные достижения, кстати), вышедший на охоту спецназ в чем-то ничуть не отличается от тех далеких предков, что были одеты в шкуры, носили каменные топоры, а вместо лекарства (вспомним мумию из итальянского ледника) таскали с собой грибы и травы.
Никакой цивилизации как бы и нет. Она так далеко, что становится бесполезной. Рации и готовые прийти на помощь вертолеты не меняют сути. Во всем приходится полагаться только на себя, на мозги и ноги, на чутье и интуицию, на везение и удачу.
Идет охота. Идет игра по несравнимо более жестким правилам, нежели те, что управляли далекими предками. Попавший в лапы противника, на свое несчастье, живым, испытает такое, от чего в ужасе бы отшатнулись суровые предки, убивавшие врага просто и незатейливо, без лишнего зверства.
Охота. Если отвлечься от деталей, она сводится все к тому же древнему занятию предков: две стаи, в чем-то, признаемся честно, больше напоминающие зверей, чем людей, вышли в чистое поле, не затронутое цивилизацией. Одни стремятся выжить и уйти, а вот другие хотят, чтобы получилось как раз наоборот…
Часть третья
Размашистый бег волкодава
Глава первая
О встречах на войне
Засада была устроена в хорошем месте, весьма даже подходящем для нее, родимой, – но не в самом лучшем месте на трассе прохода каравана, отнюдь.
Засада была – но ее, конечно, как бы и не было. Даже весьма искушенный наблюдатель мог бы поклясться, что видит перед собой лишь узкую долину, стиснутую пологими склонами, кучки старых деревьев там и сям, петлистый ручеек – словом, одну неодушевленную природу. Все одушевленные объекты замаскировались умело и надежно, став частью природы. До поры до времени. Природа не протестовала ввиду неодушевленности, равнодушно позволив в ней раствориться.
