Четвертый тост — это драматический роман о том, как мир на грани войны и любви. Время кажется испорченным лекарственной микстурой, где каждая капля событий оказывает сильное влияние. Автор создает атмосферу тревоги и предчувствия, заставляя читателя вглядываться в будущее с осторожностью и трепетом....
Хозяин первым выскочил из кабины, возбужденно маша руками, что-то принялся толковать Джинну, стоявшему меж двух своих телохранителей с видом боевого генерала, привыкшего не смущаться превратностями военной судьбы.
– Найдите бинт кто-нибудь, – негромко сказал Каюм, морщась и зажимая ладонью левое плечо. – Меня, кажется, зацепило…
– Что? – услышал Джинн. – Живо, давайте в дом!
Хозяин, вбежав в комнату, повернул выключатель. Все невольно зажмурились от яркого электрического света. Самая обычная обстановка, ничем не напоминавшая логово профессиональных контрабандистов…
Каюм шипел сквозь стиснутые зубы, пока с него осторожно стягивали куртку.
Мысленно он раскланялся перед Каюмом со всем возможным уважением: хлеб оперативника не слаще, чем у них; все, конечно, в ажуре, идеально смотрится случайной пулей, легким боевым ранением, но все равно устроить такую царапину было ох как непросто, мастерство снайпера должно быть нешуточным, можно представить, что Каюм чувствовал, зная, что стрелять в него будет свой, опытный и набивший руку, но все равно нельзя забывать о поганых случайностях… Интересно, кто работал немецкой винтовочкой с ночным прицелом? Леха или Виталик? Леха, определенно, у него опыт ночной работы малость поболее.
Для вящего эффекта Костя просунул палец в дыру от пули, продемонстрировал Джинну, нервно хохотнул с видом человека, лишь задним числом сообразившего, что девять граммов прошли в опасной близости от организма:
– Ну надо же…
Глянув мельком, Джинн отвернулся к Каюму, с нешуточной заботой раздирая индивидуальный пакет.
– Ничего, джигит, ничего, – с несвойственной ему мягкостью утешил Джинн, проворно бинтуя плечо. – Совсем даже пустяковая царапина, заживет…
– Самогонку тащи! – цыкнул Костя на топтавшегося у стеночки хозяина.
– Дело, – поддержал Остап, хмуро перезаряжая пистоль.
