— И вот этого возьми, — он подтолкнул к ней моего младшего брата ногой.
Мать схватила брата за руку, отошла немного и остановилась, ожидая, что сейчас, быть может, отпустят и нас.
— Мне нужны эти дети! — сказала она негромко. Никто не ответил ей, и она несколько раз повторила свою фразу так, словно была эхом самой себя.
Лежавший на ней снял со своего органа скользкую резиновую оболочку, завязал ее узлом и кинул в сторону матери.
— Тут несколько тысяч детей, — прокричал он, смеясь.
Потом он поднялся и, указывая на нас с Президентом расставленными рогаткой пальцами, сказал:
— Пойдете с нами, солдаты.
Повстанцы поправили одежду и двинулись в сторону каменной дороги.
В некотором отдалении пошла за нами и моя мать.
А отец — нет, он стоял на своем месте с котелком в руке.
Между отцом и матерью топтался, шаг вперед — шаг назад, мой младший брат, который никак не мог понять, в какую сторону ему пойти.
Матери сначала крикнули, чтоб шла назад, но она не послушалась, и тогда в ее сторону выстрелили из автомата. Пули прошли над головой матери. Несколько веток упали.
Она так и не решилась перешагнуть через ветки, но только повторяла и повторяла:
— Мне нужны эти дети!
Вечером повстанцы пришли к большому лагерю, где находилось еще сто таких же, как они. Повстанцы были веселы и хорошо накормили нас.
Уже ночью меня ввели в палатку к человеку в красивой форме со множеством карманов. Ноги его были прикрыты одеялом. Все называли его майором.
Он расспросил меня о родителях. Я сказал ему, что желаю матери добра, но совсем не желаю жить дома.
Он спросил, не хочу ли я учиться.
— Мне не нравится ходить с деревянным стульчиком! — засмеялся я. Я однажды видел, как дети из другой деревни шли в школу по большой дороге, и у каждого к спине был привязан деревянный стульчик. Это казалось смешным.
Майор тоже засмеялся, но сказал, что знает другую школу и там вообще не нужно будет сидеть.
Потом он говорил про находящийся в городе Временный правящий совет, в котором собрались тупые зверьки, позволяющие белым людям воровать всё, что должно принадлежать нам, и заражать черных дурной смертью.
— Они заразили твою мать — и она умерла бы, — сказал он, — но мы отправим ее лечиться, когда возьмем город и освободим все больницы, где лечатся только дети зверьков и родители зверьков.
Еще он сказал, что революция — это велосипед, если остановится — упадет. Но про велосипед я не понял.
