Автор
В поселке Корнейчука звали всем. Лыков - это место где-то между городом и сельским укладом, где летные части и склады несли диссонанс. Здесь все знали Прохиндея, но никто не верил в его честность. Это был мир безрадостный, где каждый миг мог стать последним.
Честно скажу, что мне все это дело очень не понравилось. Нелепо все как-то выглядит со стороны. Так вы готовы к серьезному разговору, целью которого будет только спасение вашего отца?
— Да, конечно. — Оля закивала головой и полезла в сумочку за бумажной салфеткой.
— Хорошо. Тогда скажите мне, вас еще не вызывали к следователю?
— Нет, а должны?
— Если они тянут именно этот мотив преступления, то вызовут обязательно.
— Какой мотив? — не поняла девушка.
— Вы еще, видимо, не знаете, но следственное управление основным мотивом убийства главы администрации, инкриминируемого вашему отцу, считает личную неприязнь.
— Неприязнь? — Оля сразу испугалась. — Но почему? Из-за чего? Какая такая неприязнь, чтобы из-за нее убивать человека. Да они и не были знакомы. Мы с Матюшкой все думали, как свести друг с другом наших отцов, но постоянно откладывали это.
— Я сейчас вам объясню, Оля, о какого рода неприязни идет речь. Обещайте быть со мной искренней, это очень важно, прежде всего для вашего отца.
— Конечно, — заверила его девушка с еще более испуганным видом. — Мне нечего скрывать от вас.
— Следствие полагает, Оля, что ваш отец хотел отомстить отцу Матвея за то, что этот парень вас совратил.
Оля покачнулась на стуле как от удара по щеке. По лицу девушки пронеслась целая буря эмоций — от страха и стыда до обиды и возмущения. Она несколько раз открывала рот, чтобы что-то сказать, но буквально задыхалась. Ее руки теребили, рвали в клочья бумажные салфетки, а по щекам из широко раскрытых глаз сбегали слезинки.
«Бедненькая! — с сожалением подумал Гуров. — Вот за что ей такие испытания? Хорошенькая, миленькая, какая-то домашняя девочка. Теперь она сидит в полиции и выслушивает такие гадости. А ее отец угодил в изолятор по обвинению в убийстве. Конец, вся жизнь под откос!».
Гуров вздохнул, вышел из-за стола, подхватил второй стул и подсел к девушке.
Говорить он старался тихо, спокойно, даже вкрадчиво, чтобы совсем не перепугать ее:
— Оленька, постарайся меня понять.
Лев Иванович все рассчитал. Он не просто так перешел на «ты», сознательно говорил уже не «отец», а «папа». Ему нужен был полный контакт с этой девочкой.
