Он поздоровался с Биджо и радостно сообщил:
Чему радуется?! При них охранял стоянку и при нас будет тем же заниматься.
— Как дела? — спросил Биджо.
— Нормально, — доложил сторож, почесав через рубашку наметившееся брюшко.
— Сколько? — Биджо достал черный кожаный лопатник.
Биджо дал ему полтинник. Сдачи не получил: с пизды сдачи нет. Теперь понятно, почему радуется сторож.
— Место держать? — спросил он, засунув руки в карманы шорт — обрезанных джинсов.
— Держи, — сказал Биджо.
Теперь этот сторож никого не пустит на стоянку, но для Биджо сохранит место.
За руль сел Нугзари. Когда проезжали мимо будки, он сказал о стороже:
— Студент. В Литературном институте учится. На писателя.
— Разве можно научить? — удивился я. — Писателем, как и вором, рождаются.
— Если учат, значит, можно, — ответил Нугзари.
В поле ветер, в жопе дым. Ладно, заблуждения делают жизнь легче. Или веселей.
Мы ехали по улицам, подсвеченным разноцветной рекламой. Вот они — щупальца загнивающего капитализма! А вот и его пизда — с тротуара голосовала длинноногая телка в черных колготках.
— Тормозни, — сказал Биджо, опуская стекло на правой задней дверце, возле которой сидел.
К окну наклонилась размалеванная соска лет сорока — наследие социализма, оказывается! — и предложила:
— Минетик, мальчики. По десять баксов. Прямо здесь.
— Не отходя от кассы? — подъебнул я.
— Где хочешь, командир! — проститутка распахнула в улыбке щербатый рот.
— Будешь? — спросил меня Биджо.
— Да ну! — отказался я. — Что-нибудь помоложе найдем.
— Так, как я, ни одна молодая не сумеет, — нахваливала себя проститутка, не отпуская ручку отъезжающей машины.
Поняв, что ничего не обломится, отпустила и крикнула что-то вдогонку. На ее счастье мы не услышали.
Метров через двадцать голосовала другая, еще черед двадцать — третья…
— Да, у нас такого еще нет, — молвил я и пообещал: — Догоним и перегоним!
Гужевали в загородном кабаке. Публика наполовину была из общественных банд, наполовину из государственных. Биджо называл мне кресла, в которых сидели эти жопы в мешковатых костюмах, и я диву давался. У нас так внагляк еще не продавались, сначала вытанцовывали мазурку «порядочность», гопак «честность» и вальс «приличия», а уж потом где-нибудь в очень укромном уголке брали на лапу и становились раком.
Четверо таких гужбанили за соседним столиком. С одним я познакомился. Потанцевав с телкой, садился за столик, а сосед вставал, и мы столкнулись. Он принялся долго извиняться, а я предложил выпить и сгладить недоразумение. Так и сделали. Звали его Игорь Антонович, сидел высоко в Госкомимуществе. Через пять минут он стал просто Игорем, а я — почти лучшим его корефаном.
— Странно, не бандит, а сидишь с ними, — удивился Игорь.