Автор
Виола Тараканова, частный детектив и репетитор, вновь оказывается втянута в криминальное расследование. Когда отец её ученика арестовывают по подозрению в хранении наркотиков, мать мальчика просит помощь. Виоле предстоит разобраться в запутанном деле, где всё не так, как кажется на первый...
– Простите, а кем вы приходитесь Кате?
– Мужем.
– А работы ваши посмотреть можно?
– Сколько угодно, – оживился юноша, – куда привезти?
Я глянула в бумажку. Волоколамское шоссе, дом два, корпус три…
– Если разрешите, я сама к вам заеду, буду в районе вашего дома около пяти…
– Конечно, конечно, – засуетился парень. – Кстати, меня Федором зовут, Федор Лузгин.
– Очень приятно, – ответила я.
Где-то без пятнадцати пять я вылезла из троллейбуса возле гигантской башни, на самом верху которой реяла вывеска «Гидропроект». Дом два оказался в нескольких шагах, корпус три устроился прямо за огромным серым домом.
Поеживаясь от ледяного ветра, я пошла искать нужный подъезд. Говорят, когда архитекторы прокладывали Ленинградский проспект, который возле здания «Гидропроекта» раздваивается на два шоссе – Волоколамское и Ленинградское, – они хотели сделать его «изломанным», чтобы ветер «гасился» о стены домов, но Сталину идея не пришлась по душе. Вождь народов просто положил на карту линейку и провел линию, сказав кратко:
– Сделаем так, товарищи!
Спорить с Иосифом Виссарионовичем, естественно, не решились. Руководство приняли к действию. Проспект прорубили по «чертежу» главного человека страны, и теперь здесь всегда дикий ветер, даже тогда, когда в остальных частях Москвы тишь да гладь, а сильней всего задувает как раз тут, в месте разделения проспекта.
Уж не знаю, правда или нет эта байка про градостроительные причуды Сталина, но если припомнить характер господина Джугашвили, то она сильно смахивает на подлинную историю. Хотя то же самое рассказывают про царя, строившего железную дорогу Санкт-Петербург – Москва.
ГЛАВА 10
Лузгин жил в необычной квартире. Скорее всего тут раньше располагался чердак, который предприимчивые хозяева оборудовали под жилье. Уже в прихожей чувствовалось, что здесь обитают люди, воспринимающие мир нетрадиционно…
Потолок оказался черным, а стены ослепительно белыми, белыми – в голубизну… Тут и там висели картины, но не простые, ясные и понятные – пейзажи, натюрморты, портреты, – а нечто этакое, сплошная абстракция. Ломаные линии, круги, точки… Мебель состояла из гнутых железок, на которых валялись цветастые подушки, стол держался на одной ноге, в углу находилось нечто, больше всего похожее на мешок с картошкой, но ярко-зеленого цвета… А пол укрывали ковры, такие же черные, как и потолок…
Я бы не захотела жить в подобном месте, слишком голо и как-то холодно.
