В уютном уголке усадьбы среди роз, где прячется лишь приглушенный свет за высокими кирпичными стенами и заботливыми деревьями — здесь он видит себя, словно со стороны, бездыханным и неподвижным. Видит, как охрана неспешно приходит на пост и начинает суетиться только утром, когда уже поздно. В этом тишине и отчаянии чувствуется мрачная атмосфера заговора и нежданной ужасающей реальности....
"
"Находясь в каком-то давящем, едком возбуждении от всего этого, Абатуров доложил Ремезу о находке, вызвал опергруппу из прокуратуры, а сам, отобрав кровь и прах для исследования, в тот же час пошел на вершину горы Зеленой, испытывая навязчивое желание оглянуться...
Национальный ансамбль все еще стоял на площадке в ожидании высокого гостя и отчаянно тосковал, хотя подъемник уже работал. Разум старого оперативника был настолько взбудоражен, что ему сначала и в голову не пришло попросить нож у бойкой шорской певуньи, но как-то случайно он встретился с ней взглядом и знаком отозвал ее в сторону.
– Вот мой паспорт, в залог, – сказал он. – Дайте мне ваш талисман. Завтра я верну.
Она смотрела хитроватым раскосым взглядом и размышляла.
– Хорошо, могу оставить вам часы. – Он оттянул рукав. – Это очень дорогие часы.
Видимо, в часах она ничего не понимала, потому что глянула на них и сказала, потупившись:
– Нет, паспорт надежнее.
Спускаясь вниз, он еще раз тщательно осмотрел нож, и его поразительная схожесть с тем, что остался лежать на гранитной глыбе, лишь добавила едкого возбуждения.
Но более ошеломляющая новость поджидала начальника службы безопасности по возвращении в Новокузнецк. Нигде более не показываясь, он приехал в криминалистическую лабораторию, сдал отобранные пробы на экспресс-анализ и зашел к эксперту по холодному оружию – старику, который был уже на пенсии, когда Абатуров носил лейтенантские погоны. Дедуля надел очки с резинкой, повертел нож в руках, попробовал пальцем лезвие и даже понюхал.
– Ну что сказать... Это женский нож.
– Почему женский?
– Духами пахнет и румянами.
– А если серьезно?
Старик надел на глаз лупу ювелира, поглядел рукоять, лезвие, после чего позвенел склянками, что-то покапал на лезвие и опять посмотрел. И все медленно, нудно, с молчаливым сопением. Затем долго листал какие-то пыльные папки с рисунками и схемами, но, что-то вспомнив, достал с полки альбом с фотографиями и еще четверть часа листал и сопел.
– Тебе это зачем? – спросил наконец. – По какой надобности?
– По острой, – сказал Абатуров.
– Ну, тогда это ископаемый нож, археологический материал.
– Да ладно!..
– Уж не новодел, так точно. Подобные абразивы, на которых сделана заточка, не используют лет двести. Можно, конечно, попортить музейную вещицу и провести спектрографический анализ. Да думаю, смысла нет.
