В уютном уголке усадьбы среди роз, где прячется лишь приглушенный свет за высокими кирпичными стенами и заботливыми деревьями — здесь он видит себя, словно со стороны, бездыханным и неподвижным. Видит, как охрана неспешно приходит на пост и начинает суетиться только утром, когда уже поздно. В этом тишине и отчаянии чувствуется мрачная атмосфера заговора и нежданной ужасающей реальности....
Ей же еще хотелось поговорить, только она не успела сообразить, о чем, а Вероника уже готова была положить трубку.
– Пока-пока, мам, целую. Спокойной ночи!
– Погоди, Верона, я тут вспомнила!.. – не сдержалась Софья Ивановна. – У тебя старые карточки были, с Никиткой. Где он тебя на руках держит...
– Ну есть, да, а что? – все-таки встревожилась дочь.
– Когда поедешь, прихвати. Я закажу, копии сделают. Сейчас такие хорошие копии делают, не отличить...
– Да я сама тебе сделаю, если надо. Не выходя из дома.
– Сделай, ладно?
– Мам, на что тебе?
– Хочу другой овал на памятник заказать, – призналась Софья Ивановна. – Старый потускнел, да и мне не нравится, не похож там на себя. А где тебя держит – похож... Эмалевый закажу, так вовсе не сотрется.
– Ты что, мам, нас двоих хочешь на памятник повесить?
– Нет, конечно. Я спрашивала, мастера говорят, обрежем и одного оставим.
– Никитка там совсем молодой! Ты что это придумала?
– Он такой перед глазами у меня стоит.
– Вот ты о чем по ночам думаешь, – догадалась Вероника.
Могила Никиты была рядом с Колиной, но пустая. Точнее, похоронен был гроб, куда положили несколько горстей пепла, собранного на месте гибели шахтеров, – хоть какой-то прах...
Разговор с Вероникой почти рассеял ночной страх сойти с ума, и, положив трубку, Софья Ивановна смело отвела занавеску.
За окном никого не было, по крайней мере в синей ночной мгле просвечивали только ветки малины.
Пусто! И никаких голосов!"
"И тут вспомнила, что голос Никиты ей почудился в тот миг, когда она подумала, что надо бы давно сменить фотографию на могиле. Шахтеров хоронили за государственный счет, потому какая карточка была в отделе кадров, такую и повесили, предварительно запаяв в стекло. Родственников не особенно-то спрашивали, год был тяжелый, мрачный для Кузбасса – девяносто первый. К тому же потерявшей сразу мужа и старшего сына Софье Ивановне было не до того: выплаченная шахтой компенсация в один месяц обесценилась, и тогда она бросила свою лабораторию на обогатительной фабрике и пошла торговать на рынок, причем чужим товаром.
