В уютном уголке усадьбы среди роз, где прячется лишь приглушенный свет за высокими кирпичными стенами и заботливыми деревьями — здесь он видит себя, словно со стороны, бездыханным и неподвижным. Видит, как охрана неспешно приходит на пост и начинает суетиться только утром, когда уже поздно. В этом тишине и отчаянии чувствуется мрачная атмосфера заговора и нежданной ужасающей реальности....
Бывалый ушкуйник сказывал, всякий человек, обряженный как чудский покойник, незрим и неуязвим делается! Ни стрелой, ни саблей его не достать! Личина-то чародейской силой обладает! – А по поводу погостов чудских не сомневайся, боярин. Их по Томи-реке довольно. В одном кургане, сказывают, по многу чудинов схоронено, и каждый в предстоящую дорогу снаряжен. Это ведь подумать страшно, сколь могил за Рапеями! Ежели народец сей живет там от сотворения мира!
– Коль ушкуйники прежде за Рапеи хаживали, – начал было Опрята.
Купец и сие предусмотрел:
– Ежели не сыщешь добра в сих курганах поганых, либо мало возьмешь, ступай в верховья Томи-реки. Там чудины копи свои роют в горах, золото и серебро добывают и в тех же копях живут. Там всяческую домашнюю утварь делают, прикрасы для своих чудинок. А более заботятся, чтоб покойников своих в последний путь нарядить: личины чеканят, сапоги тачают и посохи льют.
Опрята только хотел спросить, как же супротив нечистой силы стоять, но Анисий упредил:
– Феофил их колдовские чары оборет крестом животворящим да молитвами. Кроме чародейской силы, чудь иной не имеет, воевать не способна, поскольку нрава покладистого и робкого.
Не хотел Опрята идти встречь солнцу далее Вятки-реки, да пошел, ибо пути иного уж не было, а удержу и тем паче.
Но прежде чем договор с Анисием учинить, воевода повидал ушкуйника, что от чуди живым вырвался.
