В уютном уголке усадьбы среди роз, где прячется лишь приглушенный свет за высокими кирпичными стенами и заботливыми деревьями — здесь он видит себя, словно со стороны, бездыханным и неподвижным. Видит, как охрана неспешно приходит на пост и начинает суетиться только утром, когда уже поздно. В этом тишине и отчаянии чувствуется мрачная атмосфера заговора и нежданной ужасающей реальности....
Те восстали из-за щитов и вмиг, словно стая коршунов, выметнулись на берег, распустили крыла плащей и лавиной пошли по крутому песчаному яру.
Князь же племени своему подал знак, и огласилась река женским визгом и смехом, вздулись на ветру пестрые сарафаны, ровно птицы-чайки, полетели под обрыв.
А Феофил, не ведающий, что произойдет, не ожидал сего и был схвачен молодкой да повлечен в один из теремов, но вырвался кое-как и теперь совал ей крест, открещивался и что-то сказать пытался, отступая задом, покуда не сверзся с яра и не полетел вниз, вздымая тучу пыли.
Воевода бросился было ему на подмогу, да сам был настигнут, схвачен сзади за плечи и обожжен горячим, зовущим дыханием...
Инок Феофил все же отбился от греховного искушения, сверзнувшись под яр, и когда, отряхнувшись от песка и пыли, вновь взошел наверх, берег был пуст, если не считать в беспорядке брошенного тут же оружия, кольчужек, шапок и опоясок, словно после большой рукопашной сшибки. В негодовании он походил вдоль яра, поглядывая на окна теремков, за коими творилось дикое и бессовестное прелюбодеяние, оборол Первушу Скорняка, который восстал, ровно из пепла, и, дабы вовсе покарать его, взял топор, повалил могучее дерево и принялся вытесывать крест.
Душа у него давно уже была богопокорной, молитвенной, иноческой, но дух все еще оставался ушкуйническим...
Наутро, когда белый тесаный крест уже стоял на высоком яру, отсеялись ватажники и, отпущенные на волю, собрали брошенное имущество свое да поспешили на ушкуи.
Да является тут югагирский князь и говорит:
– Добро вы исполнили обычай, прибудет у нас малых ребят. И надобно его завершить, как полагается.
– Как же у вас полагается? – спрашивает Опрята.
– Жен, что зачали от вас теперь, след кормить от ловчего промысла, а народятся дети, так их питать, ро{50/accent}стить, оборонять и наукам всяческим обучать, покуда сами себе добывать не станут. Должно тебе, боярин, оставить своих людей числом три десять в кормильцы и няньки.
Хлыновцы, взятые на Вятке за долги, в один голос закричали, мол, желаем остаться, промыслом ловчим заниматься, землю пахать и с ребятишками нянькаться.
Поразмыслил Опрята и уж хотел отпустить вятичей подобру-поздорову. Заодно наказ им дать, чтоб, оставшись здесь, выведали все, как ордынцы и прочие народцы, земли сии заселяющие, станут впоследствии встречать ушкуйников, с добычей возвращающихся.
