Осень 1920 года. После поражения в Гражданской войне русские белогвардейцы ищут спасение в изгнании. Генерал-лейтенант Яков Слащёв-Крымский оказывается перед нелегким выбором: остаться в эмиграции или вернуться на Родину, рискуя собственной жизнью. История о предательстве, чести и цене...
У этих сорока были изъяты шифры, явки, пароли и даже пироксилиновые шашки. Среди этих белогвардейцев были даже выявлены несколько агентов контрразведки.
Вечером Кольцова пригласил к себе Дзержинский, показал ему телеграмму Манцева:
— Что вы по этому поводу думаете?
— Думаю, что это, мягко говоря, неправда.
— Но телеграмму подписал Манцев. Я ему доверяю.
— Он тоже кому-то поверил на слово. В Севастополе я познакомился с начальником Особого отдела ВЧК «Черно-Азовморей» Беляевым. Он лишь при одном упоминании имени Троцкого начинает дрожать от страха. Хороший человек, исполнительный, но безвольный. Полагаю, что все это с сорока белогвардейскими агентами не обошлось без вмешательства Льва Давыдовича. Возможно, к этому причастна Землячка.
— Почему вы так в этом уверены? Они ссылаются на факты."
"— Я тоже. Скажите, какой здравомыслящий человек повезет с собой в Россию пироксилиновые шашки, если их пока еще можно на улицах насобирать? В крайнем случае на базаре купить. Глупости! А шифры, явки, пароли? Их не в чемоданах везут, и не в карманах, а в голове, в памяти. Одного бы выявили, и то я бы удивился.
— Тогда что же это?
— Это из серии тех же крымских «троек». Розалия Самойловна всех пленных записывала во вражеские агенты — и расстреливала. Боюсь, и сейчас не ее ли это работа? Или Льва Давыдовича. Их почерк.
— Экий вы злопамятный, — проворчал Дзержинский.
— Памятливый. Так точнее.
— Хорошо! — решительно сказал Дзержинский. — Я попрошу всех этих задержанных доставить в Москву. А вы поприсутствуете при допросах.
— Спасибо. Это важно хотя бы для того, чтобы убедиться, что это перестраховочный блеф, — согласился Кольцов. — Я допускаю, что Врангель попытается заслать к нам своих агентов. Но не таким способом. И уж вряд ли с первой же партией реэмигрантов.
И уже заканчивая разговор, Кольцов сказал:
— Я чего, Феликс Эдмундович, боюсь. Слухи об этих арестах скоро просочатся и туда, в Турцию. И все наши усилия, все эти амнистии, листовки не сработают. Люди станут бояться возвращаться. Не исключаю также, что Врангель в ответ предпримет свою контрагитацию. Тогда ради чего мы это затеяли?
Через дней восемь — новая неприятность.
В Одессу направлялся пароход «Кизил-Ермак» с новой группой бывших белогвардейцев, пожелавших вернуться в Россию. В море его настигла радиограмма, что Одесса не может принять две тысячи семьсот реэмигрантов.
