В небе над Черным морем висит чужая луна. Ночь на кораблях превратилась в ужасающую тишину, только хриплые голоса командиров и шепот разговоров оставались последними свидетелями обычного звездного неба. Врангель все еще там, на крейсере, прислонившись спиной к перилам и глядя в неизвестность — надежды сбываются слишком быстро, чтобы они могли вернуться домой....
Снова вернулся в комнату Маруси. Нечаянно наступил на какую-то игрушку, она жалобно пискнула. Он поднял ее. Это была резиновая кошка, которую жевала Маруся, когда у нее резались зубки.
Он присел на стул и долго сидел так, о чем-то размышляя. Его вывела из задумчивости Зизи. Она потянулась к нему и лизнула его в щеку.
— Сочувствуешь? — спросил Слащёв и добавил: — Ничего. Переживем.
В глубине дома что-то шуршало, позвякивало. Это на кухне чем-то занимался Пантелей.
В доме поселилась печаль.
Слащёв пошел на кухню, увидел Пантелея.
— Ты что это?
— Та ничого. Пшеничку на крупу. Для каши. Забыл, шо Маруськи уже нема.
— Не толки. Не надо.
— Истолку. Каша будет. Мы не съедим, иждевенцы есть. Барон — той, звестно, до каши с малых лет приученный. Так это шо! Верите-нет, я даже Яшку до каши приохотыв.
— Филин — кашу? — удивился Слащёв.
— А шо филин? Почти той же человек. Два дня мышей ему не давав, на третий зачал кашу жрать за милу душу, — продолжая толочь пшеницу, философствовал Пантелей.
— Оставь ступку! Потом истолчешь. Хочу тебе два слова сказать.
— Лаять будете? — уныло спросил Пантелей.
— За что?
— Тарелку вашую розбыв, пуговки до мундира не пришыв, — стал перечислять Пантелей.
— Стерплю.
— Так чего ж вы тогда так издаля подступаете? — решительно сказал Пантелей. — Уже кажить, шо не так.
— Понимаешь, мне придется уехать. Может, надолго.
— Ну, и езжайте. Не первый раз.
— Ты слышишь? Надолго. Может, очень надолго.
— Ну, и ничого страшного. Дождусь.
— Ты так легко говоришь: дождусь.
— Эх, Яков Александрович! Это я по молодости боявся без краюхи хлеба остаться. А счас, в мои-то годы…
— Не хорохорься! И в твои годы сладко поесть хочется, и на мягком поспать. Мустафа тебя кормить не станет. У него у самого целая орава — семь душ. И денег у тебя нет, чтоб за жилье платить.
— Так, може, и я з вами туда подамся. За компанию.
— Туда не берут компаниями.
— Ну — ничо. Хужее бувало. Продержусь.
— Так вот, слушай приказ. Собирай все свое богатство, и — на нашу индюшиную ферму. Мустафа вывезет тебя туда. Ты там, кажется, уже бывал?
— Один раз. С Ниной Николаевной. Токо эта ферма так для смеху называется. А шоб она стала фермой, до ее не токо руки, но и ум докладать надо.
— Ну, жить там есть где?
— Хатка! Низ ще ничого, каменный. А крышу всю перекрывать надо.
— Индюков много?
— Пока ще есть.
