Безделье расценивалось не просто как признак нравственного падения, но как нарушение естественного порядка вещей.
Выпадали, конечно, и другие моменты. Маленькие и скоропреходящие промежутки времени, когда все затихает, а жизнь как бы находится в равновесии между тьмой и светом, одновременно окружающими тебя.
Я радовалась таким мгновениям вечером то ли второго, то ли третьего дня после приезда в имение. Сидя на заборе позади дома, я смотрела на пожелтевшие поля, на деревья в дальнем конце горного прохода – они казались особенно темными на фоне жемчужно-серого неба. Казалось, что все предметы – близкие и далекие – находятся на одном расстоянии от тебя, потому что их длинные тени мало-помалу поглотил сумрак.
Воздух был холодным, в нем чувствовалось дыхание мороза, и мне подумалось, что пора бы уйти в дом, но не хотелось расставаться с мирной красотой. Я не замечала появления Джейми, пока он не укрыл тяжелыми полами плаща мои плечи. Я даже не сознавала, насколько стало холодно, и только прикосновение теплой и плотной шерстяной ткани дало мне почувствовать это по контрасту.
Руки Джейми обняли меня поверх плаща, и я прижалась к нему спиной, слегка дрожа.
– Мне даже из дома было видно, как ты дрожишь, – сказал он, взяв мои руки в свои. – Если не будешь беречься, схватишь простуду.
Я повернулась и посмотрела на него. Несмотря на усиливающийся холод, он чувствовал себя вполне уютно в одной рубашке и в килте, разве что нос чуть-чуть покраснел, свидетельствуя, что сейчас не один из теплых весенних вечеров.
– Я-то привык. У шотландцев не такая жидкая кровь, как у вас, южан с синими носами.
Он приподнял мой подбородок и поцеловал меня в нос. Я взяла его за уши, но он теперь избрал другую цель – пониже.
Это продолжалось достаточно времени, чтобы наши температуры сравнялись к тому моменту, как он меня отпустил. Горячая кровь шумела у меня в ушах, я откинулась назад, балансируя на перекладине забора. Ветер дул мне в затылок, отбрасывая на лицо пряди волос. Джейми забрал в руку волосы с моих плеч и, приподнимая, пропускал их между пальцами, так что лучи заходящего солнца просвечивали сквозь них.
– Вокруг твоей головы словно ореол, когда солнце освещает тебя вот так, – тихонько проговорил он. – Ангел, увенчанный золотом.
– Ты тоже, – ответила я, дотронувшись до его щеки, на которой отросшая бородка отливала янтарным светом. – Почему ты не сказал мне раньше?
Он сразу понял, о чем я. Одна бровь взлетела вверх, он улыбнулся; одна половина лица освещена солнцем, другая – в тени.
– Я ведь знал, что ты не хочешь выходить за меня замуж. Я не имел никакого желания обременять тебя и тем более строить из себя дурака, сказав тебе об этом тогда, – ведь было ясно, что ты будешь спать со мной только по обету, данному против воли.