В темноте рванувшийся из кабинета свет мелькнул в глазах Алексея Савельева. Он поднял голову и увидел перед собой бывшего военнопленного, чьи глаза словно полыхали тоской в потухшей дневнике. Ответ он уже готовил — повторение того самого рассказа, который выслушал не раз, отмечая каждую дату и деталь....
– Может, она все-таки возьмет ненадолго девочку к себе? Все-таки ребенок совсем еще маленький, неужели откажется?
Девочка вдруг вскрикнула:
– Нет, не надо, не надо к ней! Я одна буду, пожалуйста! Я смогу одна сидеть, пока мама не вернется. Я не хочу умирать! Не хочу, чтобы меня расстреляли!
Она неожиданно замолчала, зажав рот ладошкой. Алексей опустился на корточки, чтобы видеть лицо девочки:
– Ты почему так боишься? Что случилось?
Малышка отчаянно замотала головой и закрыла рот ладонями еще плотнее, явно в ужасе, что выдала какую-то тайну.
– Не бойся, я не трону тебя и наказывать ни за что не буду. Расскажи, чего ты так испугалась.
Дрожащая девочка прильнула к его плечу:
– Только не расстреливайте меня и маму, пожалуйста! Не убивайте! Не убивайте!
Младший лейтенант терпеливо выждал, пока девочка успокоится. Потом повторил:
– Обещаю, что ни ругать, ни расстреливать тебя не буду. Почему так испугалась Авдеихи?
Сквозь всхлипы малышка рассказала, что вызывало у нее такой страх:
– Я на прошлой неделе пошла к ней, хотела мамины валенки поменять на еду.
Девочка снова задрожала в приступе отчаянного плача, а контрразведчики переглянулись между собой.
– Вот что, ты нас подожди в доме, – попросил Савельев малышку. – А мы вернемся и заберем вас с мамой в город. Пока мама будет в больнице лежать, ты в интернате побудешь. Как выздоровеет, так тебя обратно заберет. А сейчас подожди нас, мы ненадолго.
Вернувшись к телеге, Савельев повернулся к товарищу:
– Ну что, надо ее брать, старуху. У нее в подполье хранятся немецкие агитационные листовки, она и есть наш распространитель.
– Конечно, брать, прямо сейчас! – горячо поддержал Савельева Володя.
Они приготовили табельное оружие и медленно, пригибаясь, снова направились к дому Авдеихи. Село уже спало, ни в одном окне не было видно света керосинки или отблеска топящейся печи.
