— Ага… — я догоняю Ваньку, спрашиваю, — слушай, а ты в курсе, что это?
Он косится на меня опять невероятно по-взрослому, с усталой снисходительностью. Кивает.
— Но… Ты же понимаешь, что это противозаконно? Его посадят…
— Кто? — усмехается Ванька, — те менты, что за долей приезжают каждый месяц?
Больше вопросов я не имею, просто молча топаю рядом с Ванькой, размышляя, в какой момент мой мир, который я и без того считала довольно сложным, стал еще сложнее?
Ванька же, покосившись на меня опять, считает нужным пояснить:
— Пашка нормальный, вообще-то… И мне помогал баблом пару раз, когда в себе был…
Я это не комментирую, оставляя при себе мнение о “доброте” наркодилера. Это сейчас у него трава, а потом пойдут в ход другие вещества, более дешевые в изготовлении и убойные по составу. Я навидалась “солевых” в своей жизни, знаю, за какой срок человек, использующий их, превращается в биомассу.
И вполне однозначное соседство Ваньки прогнозирует его вполне однозначное будущее…
Злобно сжимаю губы. Нет уж! Обломитесь!
Это, конечно, не мое дело и чужой ребенок, и вообще, всех не спасешь и стоит ли начинать…
Но почему-то именно сейчас, на этом пыльном чердаке, невероятно ясно осознается, что, если я не вмешаюсь, причем, даже не в эту конкретную ситуацию, тут-то без вариантов, по полной программе уже вмешалась, а вот вообще, в жизнь одного конкретного чужого ребенка… Если оставлю все, как есть, продолжу вялотекуще , серединка-наполовинку, что-то делать и не делать… То вот этого Ваньки, веселого, смелого, доброго, такого еще по-детски чистого и в то же время слишком уж взрослого… Его не станет. Год-два — и не станет! Потому что некому помогать, кроме соседа-наркомана, в будущем, наверняка, способного легко подсадить на дозу. Это — самое логичное и, значит, самое реальное развитие событий.
— Все, спускаемся, — командует Ванька, ныряя в проем, я за ним, и через мгновение мы уже бежим по лестнице вниз, притормаживаем у дверей, аккуратно оглядываемся, выскальзываем из подъезда и со всех ног несемся прочь в сторону оживленной улицы.
Заворачиваем в один проулок, второй, потом — через дорогу, в гостеприимно открывший двери троллейбус.
И только там, упав на дермантиновые сиденья, выдыхаем.
Ванька хмурится, провожая взглядом скрывающийся за поворотом дом, а я успокаивающе шепчу:
— Не волнуйся, вряд ли они что-то ей сделают… Она же спит, сейчас не разбудить…
Ванька прикусывает губу, кивает, отворачиваясь от окна. Переживает за мать.
