Автор
В глубине квартиры Ланки мерцает слабый свет от лампы. Тысячи вопросов мелькают у меня на губах — зачем здесь? Что произошло между нами? Но я молчу, стесняясь даже дышать. В этот дом я приехала не с целью узнать все секреты или рассказать о том, что случилось. Здесь царит тихая ноющая тревога — как будто воздух наполнен невидимыми словами прошлого, ждущими своего времени, чтобы выскользнуть на свет....
На набережной, по случаю буднего дня, никого не было, и я долго, с огромным наслаждением переносила на акварельный лист все тончайшие оттенки бирюзы, перемешанные с легким налетом ржавчины, прозрачные лучи солнца, пронизывающие корабль, отражающиеся от волн…
Я совсем забыла, за месяцы общения с Алексом, что это такое — быть свободной. Рисовать. Радоваться.
Он умер две недели назад, и все это время я словно в паутине находилась, все ждала, пугливо дергаясь, звонка. Или привычного легкого стука в окно.
И все не могла поверить, что этого больше не будет. Никогда не будет.
Что он не сможет больше ко мне прикоснуться, прижаться, тиская больно и грубо, не задерет на мне юбку там, где ему захочется. Не поставит на колени.
Ничего этого больше не будет в моей жизни. Жуткая весна, плавно перешедшая в лето, которого я не запомнила, и закончившаяся осенью.
И только в тот момент, перенося на белый лист очертания старгого несломленного корабля, я поняла, что все. Свободна. Я свободна!
И от осознания этого хотелось петь и прыгать, казалось, что я настолько легкая, настолько невесомая, что еще чуть-чуть — в воздухе зависну!
Руки летали над листом, краски смешивались самостоятельно, я вообще этим процессом не руководила, словно что-то свыше мне показывало: вот так, вот так надо! Это правильно! Это хорошо!
— А это хорошо! — незнакомый мужской голос вырвал меня из состояния невесомости, опустил на землю.
Я оглянулась и обнаружила рядом с собой мужчину, пожилого, но из тех, про которых говорят, что они до старости будут, словно дубы, кряжистыми и сильными.
Мужчина внимательно смотрел на мой рисунок, и характерный прищур глаз выдавал в нем коллегу по цеху вернее, чем небольшой переносной чемоданчик — мольберт в руках.
— Милая девушка, — он, наконец, перестал изучать мою работу, повернулся ко мне, — я, признаться, поражен… Никогда не видел, чтоб с акварелью работали настолько смело и в то же время… Изысканно, что ли… Кто вас учил?
Я, удивленная до глубины души его реакцией на свою, самую обычную, в приниципе, работу, ответила.
Завязался разговор, результатом которого и было приглашение сюда, в студию Холодова.
