В темном цирке-кошмарах женщина теряет свою маленькую жизнь среди повседневной суеты. Глубокая тьма освещается только извивающимися люминесцентными лампами, создавая мрачную атмосферу. Ее глаза — последние вибрации жизни — светятся от ужаса и боли.
Девочка первой заметила его и его страшную ношу, и вскрикнула, и зажала рот обеими руками. От ее крика клоун выронил мячик и мрачно взглянул на нарушителей спокойствия.
– А, Венерка сдохла, – сказал он хриплым злым голосом. – Отмучилась – и ладно!
Тот, кто нашел ее, скрипнул зубами, но клоун расхохотался.
– Да не переживай ты так! Твоя Венерка была последней дрянью. Вот ты знал, что она моя любовница? Она же добрая, она никому не отказывала! А еще мне, между прочим, денег осталась должна. Теперь не отдаст.
Если бы на руках не было маленького, уже остывающего тельца, он схватил бы свои ножи и всадил клоуну в грудь – все семь. Один за другим. Каждый – ровно в сантиметре от предыдущего.
– Эй, Зорро! – крикнул ему сверху гимнаст. – Ты же знал, что когда-нибудь так и случится! Здесь все умирают!
Зорро – это его сценическое прозвище и вместе с тем имя, потому что такому существу, как он, не нужно отдельное имя, с него и прозвища довольно.
Здесь и вправду все умирают. Жалкие отбросы, нужные обществу лишь для кратковременной забавы, они все встретят свою смерть. Но то, что это случилось с Венерой! И то, что это случилось сейчас!.
Глаза застилала белесая муть. Он едва различал грязный настил арены, выцветший хлопок старого, давным-давно вылинявшего шатра и уставившиеся на него лица. Вернее, рожи. Злые хищные рожи забытых и богом и чертом существ!
Он сглотнул, пытаясь протолкнуть внутрь вставший в горле ком. Не получилось.
– Он плачет! Наш храбрый Зорро рыдает о судьбе своей бедной сиротки!
Хриплый голос клоуна, как никогда, был похож на карканье ворона.
Ворон каркает к смерти.
Вот она – распахнула свои темные крыла и торжествующе парит над всеми ними. Смерть некрасива, она безобразна, почти как они, и вскоре ее ждет богатое пиршество!..
Уже стемнело. Редкие в этом пустынном районе фонари казались рваными ранами, истекающими бледно-желтой кровью света, тут же жадно поглощаемого ненасытной тьмой, исчезающего в ней. Накрапывал дождь, заливая струйками воды криво висящую под козырьком афишу.
