В темном цирке-кошмарах женщина теряет свою маленькую жизнь среди повседневной суеты. Глубокая тьма освещается только извивающимися люминесцентными лампами, создавая мрачную атмосферу. Ее глаза — последние вибрации жизни — светятся от ужаса и боли.
Тот велел санитарке перенести его на кресло и везти к палате, где находилась мама Олега.
Алиса недавно навещала ее, чтобы проговорить все детали предстоящего побега. Мама Олега восприняла ее появление без особого удивления – мало ли что происходит во снах. Весь вопрос в том, что она будет делать в реальности.
Сиделка легко подняла тщедушное тело, привычно устроила его в каталке и выкатила коляску из палаты.
Коридоры клиники были пусты. Их заливал холодный безжизненный свет люминесцентных ламп, и Алисе казалось, что они страшнее, чем самое страшное и темное подземелье.
Сиделка осторожно выглянула за угол коридора.
– Никого нет, – сказала она и бодро покатила инвалидное кресло с его маленьким пассажиром.
«Наверное, это привет от Олега», – подумала девушка. Олег уже успел войти в систему и страховал их, зацикливая изображение камер.
Дверь в секцию, где держали маму Олега, несмотря на кодовый электронный замок, оказалась открытой.
А вот это – точно Олег!
Алисе захотелось как-то подбодрить его, попросить Квазимодо помахать рукой, но она предпочла не рисковать.
Квазимодо, напрягшись, мысленно дал женщине новое задание.
Ей было необходимо войти в палату и вывести оттуда маму Олега.
На этот раз сиделка послушалась не сразу.
– Не могу. У меня нет допуска в эту палату, – возразила она. Видимо, больничные установки вполне могли конкурировать с настоящим гипнозом.
Квазимодо усилил воздействие, и женщина повиновалась.
Шагая механически, как робот, она скрылась за дверью. Квазимодо тяжело вздохнул.
– Я не могу, я устал, – пожаловался он. – Она сопротивляется и не хочет нам помогать. Очень боится профессора.
– Конечно, не хочет, но нам придется ее заставить, – сказала Алиса. – У тебя хватит сил, вот увидишь.
– Но разве это хорошо? – возразил Квазимодо.
Девушка задумалась. Раньше всякие рассуждения на тему «что такое хорошо и что такое плохо» казались ей занудными и ненужными, ведь и так все понятно.
