В темном цирке-кошмарах женщина теряет свою маленькую жизнь среди повседневной суеты. Глубокая тьма освещается только извивающимися люминесцентными лампами, создавая мрачную атмосферу. Ее глаза — последние вибрации жизни — светятся от ужаса и боли.
Карлик, не отрываясь, смотрел ей в лицо, и его рот кривила сползшая набок благодаря большей подвижности левых лицевых мышц улыбка.
Красивая ухоженная женщина в черном стильном пальто всхлипнула и прижала к карминно-красным губам руку, затянутую в тонкую лайковую перчатку с декоративным швом, идущим от указательного пальца и теряющимся в раструбе рукава.
– Смотри, куда прешь, – ответил он по-русски и, развернувшись, пошел прочь, раздувая ноздри, чтобы как можно дольше ощущать обманно-сладкий запах ее духов.
Он впервые видел эту женщину, однако ненавидел ее со всей силой, на которую только был способен. Профессор прав – эта кукушка приехала, чтобы продолжать мучить того, кого уже однажды предала и обрекла на страшные мучения.
Его собственная мать… – если к таким существам, конечно, применимо это слово – наверняка совершенно такая же: богатенькая, приличная, хорошо одетая и вкусно пахнущая. Когда-то она, так же, как эта, обрекла на боль и муки человеческое существо. Просто так. Незаслуженно.
Он оглянулся. Француженка так и стояла среди толпы, глядя ему вслед.
«Ну что же, госпожа Моник Аль-Каддур, – подумал он, злобно шикнув на замешкавшегося на пути ребенка, – мы с вами еще встретимся…»
Выйдя из душного, забитого людьми здания аэропорта, он остановился у стеклянных дверей и набрал знакомый номер.
– Она прибыла, – сообщил карлик в трубку.
– Вот и хорошо, – удовлетворенно отозвался бесцветный, до того спокойный, что, кажется, вовсе лишенный интонаций мужской голос.
– А потом? – карлик почувствовал почти позабытое волнение, от которого вдруг запершило в горле. – Потом вы разрешите…
– Разумеется. Потом она будет целиком твоя.
Он перевел дыхание и вдруг решился.
– А та… другая… профессор, вы ведь обещали, что назовете мне ее имя, позволите ее найти…
В трубке послышался сухой смешок.
– Ты много хочешь. Я обещал тебе назвать имя твоей матери и сделаю это.
– Да, спасибо, профессор.
Карлик нажал отбой и двинулся к стоянке такси. Он не чувствовал разочарования. Напротив, назови профессор имя матери сейчас, пожалуй, это оказалось бы для него слишком много. Ну, убьет он ее. Пусть не сразу, постепенно, чтобы она почувствовала на себе, что такое мучения, чтобы она молила о смерти как о высшем благе… Но потом-то все равно убьет.
