Дела потянулись к окну в поисках лучшей освещенности. Она глядела на спокойную Неву, никуда не торопящуюся и медленно текущую под стеклами. Снег сыпался в Санкт-Петербурге, создавая белую завесу над городом, словно застилая его тишиной.
Илья отодвинул, выкинул за некую грань все рассуждения и запреты, оставив за этой гранью все – и неизбежное утро, и столь же неизбежную расплату за счастье, все «нельзя», людей и их мнения, свою вину и все, что он потеряет.
Потом потеряет.
Сейчас он только приобретал!
Здесь, в эту минуту, в этой единственно реальной действительности Илья наконец приобретал ее, Юльку, своего огненного Рыжика, свою единственную Женщину!
Каким-то непонятным образом он мог еще думать, нет, не думать, а знать, понимать обостренным восприятием, настроенным на нее.
Илья не помнил, как принес ее в спальню, не помнил, как раздел и разделся сам, ясность ощущений вернулась к нему, когда он медленно уложил ее голую на кровать и начал целовать, всю, через губы впитывая такое познание ее.
Юлька ничего не говорила, но всей своей рыжей яростной натурой рвалась к нему навстречу! Безудержно, бескомпромиссно – к нему!
Он чувствовал, он все чувствовал, до нюансов, до миллиметров времени, ставшего материальным, осязаемым.
Первый раз Илья брал Юльку медленно, неторопливо, не отводя взгляда от ее бирюзовых глаз, не обращая внимания на то, что все в нем рвалось вперед и требовало – быстрее, быстрее! Но эта мучительная медлительность была единственно правильной и пристрелила его в конце, на вершине, куда они попали вместе.
Оказалось, что он у нее первый мужчина, и Илья сатанел от мужского самодовольства и радости. Он не выпускал Юльку из рук ни на секунду и не давал заснуть ни ей, ни себе.
Нельзя спать! Спать – это воровать у того времени, которое им отвел и даровал кто-то. Наверное, Господь!
Илья прижимал ее к себе, смотрел в глаза, что-то рассказывал шепотом, она отвечала, смеялась и… плакала.
Слезы текли по ее лицу сами собой, от счастья, Адорин точно знал, что от счастья и переживаемых ощущений, сейчас он все про нее знал и чувствовал, и сцеловывал с Юлькиных щек слезы, целовал ее лицо, успокаивал, что-то шептал и снова брал.
И еще раз, и еще!
Сколько мог, улетая черт знает куда, одуревая от того, как это прекрасно!
Они все-таки уснули, под утро, когда уже светало, в одно мгновение, как выключились.
