Автор
Сафин поднял глаза и встретился взглядом со злорадной хозяйкой девушки в кожанке. Он предложил условную цену, и девушка издала глухой свист. Вдали за окном пылали огни городских фонарей, но здесь царил тихий мрак. Эти ночи неизменно наполнялись безумием и неземной тревогой, как будто весь мир ушел в тень....
Живи, как хотел, только оставь девушку в покое, дай ей отдохнуть и вырваться из того кошмара, в который ты ее втянул по своей же вине, по своей прихоти.
Хочу забить в глотку Валере каждое его сказанное слово, сжимаю кулак, смотрю на пасть змеи, на выпирающие вены и жилы под ее чешуйчатым телом.
— Разве я не прав? Скажи, что не прав!
Валера кричит, кидает в меня мою же куртку, ловлю левой рукой, на душе мерзко.
— Прав, конечно, сука, Валера, ты прав. Ты вообще у нас правильный мужик. Чистенький такой, уверенный, должность, звание, ловишь бандитов.
Мне есть что еще сказать, но я не буду. Эффект от обезболивающих уколов давно прошел, смотрю, как кровь пропитала уже и футболку.
— Я сейчас уйду, но ты не думай, что я откажусь от нее.
— Ты уже это сделал.
— Да пошел ты… Валера. И только посмей тронуть ее пальцем! Только посмей!
Хлопнул дверью, неудобно, конечно, вышло перед Вассерманом, но мне вообще трудно было всегда держать эмоции в себе, а сейчас тем более.
Да, тут не поспоришь, Валера прав, но так не хочется слушать и знать эту правду. Два дня не вылезал из клуба, пил, но алкоголь не брал, все время пас Карима и его братьев, вливался в коллектив, так сказать. Строил планы, как мы все классно заживем без посредников, без смотрящих и прикрывающих перед законом."
"Говорил, а сам понимал, что чушь все это, что не надо мне ничего. Разве к этому я стремился? Месть, обида, я хотел, чтоб все ответили за свои поступки, за смерть Сашки, за мои семь лет тюрьмы.
Разве это счастье? В этом и состоит смысл жизни? Чтоб вот так ее губить и еще сотни и тысячи других? Господи, как все мерзко, и я сам себе мерзок и противен.
А ведь раньше я так не считал, не думал даже, все изменила девчонка с голубыми глазами, все она, та, которую я, как животное, взял силой, обидел, растоптал, сделал больно.
— Сука! Сука! Мать твою! Сука! — бью по рулю кулаками, уже не чувствуя боли.
А меня все равно режет изнутри именно это. Даже не то, что сказала Марина, не ее рассказ о сговоре с Минаевым и то, как они меня так ловко посадили, убив лучшего друга.
Марина хрипела, заикалась, путала слова, рассказывала, размазывая слезы по лицу, была такая жалкая, но я не чувствовал тогда ничего, даже ненависти не было. Пустота.
