Прекрасная девушка с мокрыми светло-русыми волосами стояла в бани, словно русалочка вынырнувшая из воды. Две влиятельные женщины, знатные жители Холмогорода, накрывали княжеской невесте теплой водой и молясь: "Мать-Вода! Государыня-Вода".
– А то не слыхал я никогда, чтобы наследство тому давали, кого на этом свете нет.
Повисла тишина. Даже Воибуда поджала губы, сосредоточенно прислушиваясь к своей утробе. Но если в преданиях бывало, что нерожденные дети подавали голос, сегодня того не случилось.
– Что же касается побочного сына твоего брата, – добавил Ельга, обращаясь к Годолбу, – то ты, как человек добрый, должен позволить ему и его матери жить у тебя на дворе, пока мальчик не вырастет и не сможет сам позаботиться о ней.
– Да чего же не позволить? – с явным облегчением ответил Годолб, и даже опухшие глаза его открылись шире от воодушевления.
Видя, что приговор объявлен окончательный, народ загомонил сильнее.
– Ну, мужи полянские… – Вячемир встал со скамьи и ударил посохом оземь.
Все опять замолчали. Фарлов и десятские переступили с ноги на ногу и переложили руки на рукоятях мечей. Вячемир вышел вперед и встал перед дубом, возле сидения; Ельга тоже встала, держа перед собой чашу. Солнечные лучи падали в золоченое нутро чаши, остро кололи глаза, будто дева держит само солнце.
– Желаем мы, старцы и бояре киевские, видеть Ельгу-Поляницу, Ельгову дочь, госпожой нашей, – с замиранием сердца услышала она голос старика. – А брата ее, Свенгельда, Ельгова сына, при ней воеводой.
– Благо тебе буди, Вячемир, – Ельга склонила голову.
Тихий гул изумленной толпы доходил до нее будто издалека. Дожинки… когда поля будут сжаты, снопы увезены по овинам, когда начнутся свадьбы и жертвенные пиры в благодарность матери-сырой-земле и богам неба, поляне единым голосом решат, достойны и способны ли они со Свеном вдвоем заменить отца на престоле.
Жаль, что здесь сейчас нет Свена.
