Прекрасная девушка с мокрыми светло-русыми волосами стояла в бани, словно русалочка вынырнувшая из воды. Две влиятельные женщины, знатные жители Холмогорода, накрывали княжеской невесте теплой водой и молясь: "Мать-Вода! Государыня-Вода".
– Сглаза боялась, чтобы, значит, вештиц[35] обмануть.
– Хитра, значит, – Ружана зевнула, не проявляя особого беспокойства.
Она знала, что Ингерова жена не любит Свена и не рада тому, что у него сын родился раньше, а потому и сама не питала к ней сочувствия.
– Пойти мне с тобой? – только ради самой Ельги предложила Ружана.
– Своего качай, – отмахнулась та. – Я за Ольсевой еще пошлю.
Ольсева была жена Ивора, приехавшая с ним из Холмогорода, – всем холмоградским молодая чета до сих пор верила больше, чем киевским.
"В княжеской избе Ельгу встретил отчаянный крик. С одного взгляда стало ясно: не то что вести Прекрасу куда-то, но даже подстелить соломы на ложе уже нельзя. Прекраса и не заметила ее прихода: она то цеплялась за перину княжеской лежанки, то будто отбивалась от кого-то, и непрестанно кричала. Сорочка ее была в крови. Испуганная Ельга велела немедленно, пусть и ночь, послать за двумя опытными в таких делах женщинами – Дымницей и вдовой Боровицей, жившей в святилище на Девич-горе. Совсем не это она ожидала увидеть.
Когда появилась кое-как одетая Иворова боярыня, головка младенца уже шла наружу. Ольсева успела лишь охнуть, как вдруг мокрый младенец выскользнул на подстилку. Ельга наклонилась к нему… и с криком отпрянула: сморщенное личико показалось ей черным, как головешка.
Крики Прекрасы смолкли, сменились тяжелым дыханием и слабыми стонами. Тишина давила на уши. Собравшись с духом, Ельга заставила себя вернуться к ложу. И поняла, отчего лицо младенца почернело: шейка его была плотно обвита пуповиной.
