Короче, пустила меня к нему, только когда я назвала фамилию отца.
Сердце сводит судорогой. Приказываю ему бросить эту слащавую ерунду и заняться своими прямыми обязанностями. Качать кровь и биться допустимые семьдесят — девяносто ударов в минуту, а не шарашить все сто двадцать от предвкушения встречи с объектом мужского пола.
Громов меня раздражает. И точка.
Ага, именно поэтому ты притащила ему бананы и сетку апельсинов.
Ой, да заткнись! — велю своему уже слишком болтливому внутреннему голосу.
Толкаю дверь и заглядываю внутрь.
Светло. Тихо. Пахнет хлоркой и медикаментами.
Матвей лежит на единственной кровати. На спине. Бледный и похудевший. Глаза закрыты. Грудь мерно вздымается от дыхания. Спит?
Разочарование накатывает волной.
Но так даже лучше. Оставлю всё и уйду.
О его здоровье потом узнаю через папу… и… всё. Конец. Фантазиям и влажным мечтам. И никаких больше сердечек, выведенных в тетрадке во время лекции.
Стараясь не шуметь, ступаю в палату.
Опускаю пакеты на стул у противоположной от кровати стены и ещё раз оглядываюсь.
Очень пусто. Никаких личных вещей. У него так никого и не было? Даже мать не приезжала? Как же так?
Горло сжимается спазмом.
Внезапно Громов поднимает руку, чешет кончик носа и открывает глаза. Я замираю на месте как преступница. Не шевелюсь. Сердце грохочет так громко. Он тоже его слышит? Потому что мутным взглядом сразу прилипает прямо ко мне.
— Привет… — произношу тихо и делаю шаг ближе. — Ты как?
— Привет, Лера, — выдыхает Матвей, внимательно вглядываясь в моё лицо.
Хмурится. А затем улыбается. Словно ждал.
— Разбудила? — спрашиваю, подходя ближе.
Пристально рассматриваю Громова. Большая часть его туловища закрыта одеялом, руки лежат поверх, в одну воткнут катетер с капельницей, через которую лекарство медленно проникает в его тело. На нём нет футболки, левое плечо перетянуто бинтами. И я сглатываю тугой ком в горле. Надо было захватить одну из футболок Саввы. Почему не додумалась? Глаза больные, усталые. Бровь опять разбита. Ресницы кое-где слиплись, губы потрескались. Под щекой красуется ещё одна ссадина.
Красавчик, что ещё сказать. Аж сердце сжимается. Никогда не думала, что могу быть такой сердобольной. Жалость к парню хлещет через край.
Мне хочется дотронуться до его щеки, совсем как в машине. Погладить затылок. Подарить хоть какую-то ласку. Он же тут совсем один.
— Я не спал. Дремал. Здесь от скуки свихнуться можно, — чуть осипшим голосом выдаёт Матвей. — И сдохнуть. Ничего делать не дают.
