В этой уютной истории про нас, ты встретишься с двумя женщинами — маминым взглядом на дом растраховывается, а мой удивленно расширяется, открывая новые уголки нашего небоскрёба. Вместе мы заблуждаемся по лестнице, и та неожиданно становится зеркалом наших душ — здесь нашли место любовные признания, а на каждом пролете отразится разное сознание мира....
Это был маленький блестящий ярко-синий фотоаппаратик, и выглядел он как новенький, а не как что-то, долго валявшееся без дела. Я навел объектив на Девицу. Она сразу выпрямилась, поправила зеленые волосы и улыбнулась. Потом на папу. В кадре он был еще красивее, чем в жизни. Высокий и худой, с аккуратной щетиной и огромным носом. Кстати, я говорил, что у меня папин нос? Я нажал на кнопку и услышал приятный щелчок.
Потом я подошел к окну. Во дворе гулял дядька с собакой. Собака была огромная с длинным пушистым хвостом.
– Настоящий контемпорари арт.
– Чего-чего?
– Современное искусство, – пояснила она.
Я не до конца понял, что она имеет в виду, но ход ее мысли мне нравился.
– Вам еще не пора выходить? – спросила она у папы.
– Очень даже пора. Одевайся, Морковкин.
И мы поехали на экскурсию. В музее уже были все, кроме Макса.
– Хочешь «Харибо»? – сказал Егор.
– Давай, – сказал я.
– А я сфоткал вставную челюсть своей бабушки, – похвастался он.
– Круто. А я – как собака какает во дворе.
– Вау.
И тут пришел Макс.
– Ну что, все готовы? – спросил он и откашлялся.
– Да! – завопили мы.
– Дорогие родители, на ближайшие полтора часа вы свободны. Можете идти пить кофе.
А мы пошли по лестнице на второй этаж. Фотографа звали Йохан Янсен: по заданию разных журналов он объездил весь мир – даже те места, куда не ступала нога человека. Когда мы вошли в первый зал, я немного расстроился: почти все фотографии были черно-белые, а это скучнее, чем цветные.
