В этой уютной истории про нас, ты встретишься с двумя женщинами — маминым взглядом на дом растраховывается, а мой удивленно расширяется, открывая новые уголки нашего небоскрёба. Вместе мы заблуждаемся по лестнице, и та неожиданно становится зеркалом наших душ — здесь нашли место любовные признания, а на каждом пролете отразится разное сознание мира....
– Там Вильгельм
– Что?!
– Вильгельм!!!
Я почувствовал, что карусель стала замедляться, а потом увидел, что аттракционщики вбегают и что-то ищут. Наконец один из них поднял мой рюкзак. Мама закричала:
– It’s ours. Let us leave![5]
Схватив рюкзак, мы выскочили из кабинки и сели на траву, чтобы перевести дух.
– Меня чуть не стошнило. Как только люди это выносят, – сказала мама. Но я ничего не ответил ей. Я посмотрел на рюкзак, и ужасное предчувствие закралось мне в душу.
– Мама, смотри!
– Что такое?
– Он весь порвался.
– Ничего страшного, мы зашьем.
Мой красивый синий рюкзачок, который бабушка купила мне перед школой, выглядел так, как будто огромное чудовище его пожевало, а потом выплюнуло. Весь грязный и с дырками в нескольких местах. Мама расстегнула молнию и прижала руку к губам. Все, что было внутри, как будто попало в мясорубку: наушники, которые мне подарили на Новый год, все смялись, блокнот выглядел так, как будто ему сто лет, а айпад превратился в мертвую железяку, согнутую пополам.
Хвост, из которого торчала вата. Две ноги. Голова с шеей, на которую был по-прежнему намотан полосатый шарф, и с одним ухом. И еще одно длинное ухо. Я закричал. До этого я и не представлял, что умею кричать таким страшным голосом. На нас все оборачивались, но мне было все равно. Я кричал как сумасшедший, а мама обнимала меня и прижимала к себе и шептала:
– Успокойся, успокойся, мой милый.
Но я не мог успокоиться. Рыдания вырывались из меня какими-то рваными кусками, и я сквозь слезы видел, как мама идет к кассе аттракциона, как она кричит что-то и швыряет в кассу айпад, потом поворачивается и идет обратно ко мне, а айпад летит обратно ей в спину. Как один из аттракционщиков смотрит на меня и смеется, а мама кричит на него и показывает ему средний палец.
– Морковкин, пойдем. Давай, малыш. Ну же, успокойся.
Не знаю, сколько времени я проревел: казалось, целую вечность. Лицо у меня опухло, а голова перестала соображать.
– Я голодный.
– Голодный – значит, живой. Пойдем что-нибудь слопаем.
И мы пошли искать еду. Даже несмотря на то, что случилось, я не мог не видеть, как красиво вокруг. На канале были припаркованы разноцветные лодки: новенькие и блестящие и совсем старые с облезшими надписями.
