На вершине холма земля бесследно исчезала под корнями деревьев. Ржавые гвозди выпали из-под них, и трещало от второго удара. Казнь пахла гнилью, вдали темнота крепко держала все в себе — тихий беспокойный мрак. Девочка отступила, задумавшись, стоит ли ей прорываться за деревья, но зримые взрослые продолжали свои занятия на другом конце холма, не обращая внимания ни на плачущего ребенка, ни на таинственное шипение под корнями....
Он кончил работу быстро, не найдя ничего. С досады запулил огрызок лопаты на соседний участок – по виду брошенный пять веков назад. Пошел отчитываться в дом.
В доме, за устланным ржавой скатертью столом сидели Дуняша и старик. Порфирий трогал Дуняшу за белое плечо. «Я тебе еще дурака приведу. Весь огород вскопает. Только поди жить ко мне, скрась последние дни». Дуняша вяло вырывалась. «Отстань, Порфирий». – «Не отстану». – «Вот приставучий репей». – «Идем, милая, не кобенься. Мне жить осталось, почитай, три дня и три ночи.
Ганина они не видели, и когда он выступил из тени – удивились.
– Обманули, значит? – спросил он. – Не было в огороде ничего?
Порфирий не смутился ни капли.
– В тебе силищи – как у быка. А у нас грядки не вскопаны.
– А фотокарточку деда моего где нашел?
– Сказал же – на огороде! Только было это полвека назад – я ж тебе объяснял. А за полвека всех бойцов подняли и все железо тоже. Нету больше железа! А тут хоть польза какая-то от тебя, – Порфирий кашлянул, провел ладонью по бороде.
Дуняша сказала ласково:
– Да ты не сердись. Водички хочешь?
Ганин плюнул на пол:
– А! Чтоб вас!
Пнул с досады дверь и пошел прочь.
До вечера просидел на откосе. Курил, спасаясь в тени. Лазал купаться. Откос и впрямь был хорош.
Под вечер пришли ребятишки – видимо, городские, отправленные родителями к древним бабкам проводить лето.
"– Не трите сильно, а то помрет!
В ответ руководящий процессом пацан стрельнул у него сигарету.
– Закурить дай, дядя.
– Я тебе ремня сейчас дам, а не закурить.
– Жадный, – кивнул пацан своим. – Из Москвы приехал. Они там все такие.
В умирающих селах о приезжих все узнавали быстро.
Ганин закрыл глаза, растянулся на земле, вдохнул прилетевшей невесть откуда гари.
Он вскочил, затопал, замахал кулаками – но больше для проформы, без злости, и сам же покатился со смеху, когда увидел, как мелькают босые пятки и летит в поле отчаянный детский крик, и тот главный заводила-пацан пришпоривает свою столетнюю лошадь.
Смерть
Он явился домой за полночь.
