На вершине холма земля бесследно исчезала под корнями деревьев. Ржавые гвозди выпали из-под них, и трещало от второго удара. Казнь пахла гнилью, вдали темнота крепко держала все в себе — тихий беспокойный мрак. Девочка отступила, задумавшись, стоит ли ей прорываться за деревья, но зримые взрослые продолжали свои занятия на другом конце холма, не обращая внимания ни на плачущего ребенка, ни на таинственное шипение под корнями....
Но тот только опустил глаза.
– Видать, заслужили мы это, Андрей. Прогневали мирозданье, вот и подослал бесов. Или сами мы бесы – уже не пойму.
– Что я мамке их скажу? – спросил Ганин. – Сыновья ваши, матушка, были бесы, потому извели их со свету – это говорить?
– Заслужили мы, – повторил, глядя в землю, Виктор Сергеевич.
Ганин не выдержал: в следующий миг он бросился на подельника, навалился на него и занес кулак.
– Может, и ты бес? И тебя пора в расход?
Виктор Сергеевич не делал попыток освободиться.
– Может быть.
– Они были живые, понимаешь? Живые! Не такие, как ты – сморчок, старый хрен, дед столетний! Это тебе надо было помирать! Тебе, а не им.
– Я все думаю про нас, Андрей, – Виктор Сергеевич смотрел ему прямо в глаза. – Про тебя думаю, про Сережу, про Степу, про себя. Кто мы такие? Что скажем на суде? Я про тот суд, страшный, последний. Нам даровали жизнь, чудо даровали, а мы? Как мы чудом распорядились? Сами черные и вокруг все черным сделали.
Ганин опустил руку и сполз на землю. Сил не было.
– Они были светлые, – сказал он. – Оба. У них на Страшном суде все будет хорошо.
Виктор Сергеевич поднялся с земли, сел. Они замолчали, сидя рядом, почти касаясь плечами друг друга – и мир, прежде безучастный к бедам двуногих, вдруг на секунду смолк вместе с ними. Затихли птицы.
Траур продлился лишь миг, и затем из леса потянуло гарью пожарищ. Природа пришла в движение.
– Пойдем! – сказал Виктор Сергеевич.
– Не пойду. Пусть режут.
– Пойдем. Неспроста мы живы – значит, что-то нам еще предначертано. Вроде как дают нам еще один шанс, дают возможность исправиться, покаяться, принести в мир добро.
– Кто дает? – спросил Ганин.
– Не знаю. Может, Творец.
– И он для этого позволил на наших глазах истыкать ножами Степу, чтобы мы несли в мир добро?
– Не знаю, Андрей, не пытай ты меня.
Ганин поднялся, это далось ему большим трудом.
Силы вытекли из него, словно кровь, и впитались в землю. Ему казалось, что он держит на плечах небо. Тяжесть неимоверную. Боль и скорбь. Он потащил, волоча по земле, меч.
Их преследователи продолжали бесноваться на вершине обрыва. Воздух, которому еще чуть-чуть осталось до превращения в плавильную печь, приносил обрывки ругательств и проклятия.
