На вершине холма земля бесследно исчезала под корнями деревьев. Ржавые гвозди выпали из-под них, и трещало от второго удара. Казнь пахла гнилью, вдали темнота крепко держала все в себе — тихий беспокойный мрак. Девочка отступила, задумавшись, стоит ли ей прорываться за деревья, но зримые взрослые продолжали свои занятия на другом конце холма, не обращая внимания ни на плачущего ребенка, ни на таинственное шипение под корнями....
Хотя бы подушечками пальцев понять, что это такое – держать оружие. Успокоить жилу. Пофантазировать: вот я какой воин, вот я какой мужик! И вот поэтому мы здесь, Андрей. Посмотри на всех нас: деремся, буяним, таскаем автоматы, что твоя орда. Чувствуем себя… Как бы это сказали у вас в газетах? На своем месте. Во! На своем месте! И у каждого есть отговорка. Ты говоришь: из-за деда! А братья брешут: мамке крышу покрыть! А Фока: ну, это самое, климат приятный! Какой климат, Андрюша, какие мамка, жена и дед? Все мы здесь, потому что мир отрезал нам яйца.
Виктор Сергеевич почесал щетину.
– Да-а-а, – протянул он. – И сам я хорош, старый черт. Не усидел дома.
С минуту они молчали. Разглядывали небо. Потом Ганин уточнил.
– То есть вы полагаете, что все мы здесь из-за того, что в нас играет инстинкт?
– Именно.
– Тогда я могу вас расстроить. Я прожил на земле тридцать лет, и у меня ничего не играло. До тех пор, по крайней мере, пока я не узнал про деда.
– Не играло? – Виктор Сергеевич приподнялся на локте.
По большому счету, решил Ганин, Виктор Сергеевич только что пнул его ниже пояса. Он был прав – это знали оба. Но проблема была в том, что признаться в этом Ганин не готов. Он и себе-то признавался неохотно: екало, еще как екало. За то время, пока он пытался делать нормальную карьеру в нормальном мире, внутри екало миллион раз.
