На вершине холма земля бесследно исчезала под корнями деревьев. Ржавые гвозди выпали из-под них, и трещало от второго удара. Казнь пахла гнилью, вдали темнота крепко держала все в себе — тихий беспокойный мрак. Девочка отступила, задумавшись, стоит ли ей прорываться за деревья, но зримые взрослые продолжали свои занятия на другом конце холма, не обращая внимания ни на плачущего ребенка, ни на таинственное шипение под корнями....
– Не губи, Андрей! Я денег тебе дам, хочешь? У меня на карточке есть, много, я принесу, только не губи, Андрюшенька, брат…
Соколов стал подниматься, видимо, действительно собрался идти за деньгами, но Ганин осадил его:
– Сядь. И сиди на месте. Не надо мне твоих денег. Как друг я тебе вот что скажу, Соколов…
При звуке собственной фамилии, Соколов вздрогнул.
– Единственное, чем ты можешь себе помочь, это помчаться в свой офис, найти там всю незаконщину, что у вас есть, и смыть ее в унитаз. Когда именно вас придут принимать, я не знаю.
Соколов энергично закивал.
– Будете чистыми, может, и повезет, – Ганин откинулся на спинку стула.
– Щас, Андрюха, щас, – Соколов полез за трубкой, едва не выронил ее. Набрав номер, стал ждать. Ганин услышал гудки. Первый, второй, третий, четвертый.
– Не очень-то он торопится спасаться и тебя спасать.
– Щас, – повторил Соколов. – Щас все будет. Але? – Кажется, трубку подняли. – Але, Павел Иванович, это Миша. Да, Миша. Извините, что беспокою вас в такой час, но дело важное. Архиважное. Я не знаю, с чего начать, Павел Иванович, но тут ко мне поступила информация.
Тот пожал плечами.
– Мне-то что. Убеждай.
– Але, Павел Иванович? Вы не понимаете. Это очень серьезно. На днях к нам придут. Из органов. Будут телекамеры, журналисты. Это будет показательный прием, на всю страну.
Ганин услышал, как в трубке булькнуло, а затем Соколов отнял ее от уха и обреченно объявил:
– Послал меня подальше.
– Понимаю, – кивнул Ганин. – Так поначалу все делают. Звони еще раз.
