Парень слегка попятился, и освободившегося пространства мне хватило, чтобы протиснуть мимо него в прихожую свои гигантские выпуклости.
– Спасибо вам, Аллочка, за щедрое пожертвование! – обернувшись на пороге, сказала я.
– Пожалуйста, – промямлила Трошкина, с сожалением посмотрев на узелок в моей руке.
– Брали бы пример с Аллочки, товарищ старший лейтенант! – с укором сказала я Коржикову. – Одинокая девушка, сама сиротка, без родителей, без материальной помощи со стороны, а проявляет деятельное сочувствие к бедным сомалийским детишкам!
– К бурундийским! – быстро поправила меня Алка, заметив, что я завралась.
Это прозвучало так, словно страдающие от жесткого ультрафиолета сомалийские крошки, в отличие от бурундийских, не вызывают у нее никакого сочувствия. Заявление попахивало дискриминацией, но я не стала развивать эту скользкую тему. Спешно сделала вежливый книксен и деловито зашагала вниз по лестнице.
Дверь двадцать первой квартиры за мной захлопнулась, но я не изменила направление движения, памятуя, что за мной могут наблюдать в глазок. Спустилась на четвертый этаж, только там вызвала лифт и поехала к себе на седьмой, облегченно крестясь и с сочувствием думая об Алке. Надеюсь, мои слова о бедной сиротке, которой некому помочь, растрогают милицейского товарища Коржикова, и он отнесется к Трошкиной гуманно.
В образе рыжей толстухи с узелком я поскреблась в свою дверь, которая немедленно распахнулась.
– Ну, наконец-то! – шепотом вскричал Зяма, затаскивая меня в прихожую.
С искренним удивлением я отметила, что братца мой маскарад не обманул, и спросила:
– Как ты меня узнал?
– По тапкам, – коротко ответил он.
Я опустила глаза и посмотрела на свои ноги. Действительно, в целом я преобразилась, но тапочки обула свои. Собственно, иначе и быть не могло: у Трошкиной цыплячья лапка тридцать шестого размера, а у меня – редкий для женщины сороковой номер.
– Шагай сюда. – Братец увлек меня в кухню, где папуля методично пластал хлебный батон.
– Папка, ты, никак, сухари сушишь? – с подозрением прищурилась я. – Это для меня, что ли? В тюрьму дочурку собираешь?
Папуля выразительно пожал плечами и отодвинул доску на край стола. Я присела на диванчик и уютно сложила руки на пухлом подушечном животе.
– Ты голодная, Дюша? Кушать будешь? – спросил папуля, открывая холодильник.
– Нет, не голодная, меня Трошкина отбивными накормила, – ответила я, покосившись на братца.
