В глухих краях России кроются легендарные архары и аргали, заманчивые жертвы любителей охоты. Хотя эти бараны занесены в Красную книгу за крайнюю редкость, даже самые упоротые из них не хотели бы погибнуть под луком и копьем. Но вот снежный тихий покой этих гор начинает тревожиться - появляется кто-то новый в этих краях, кто готов на все ради соблазна этой охоты....
У меня даже ружья с собой не было.
Ливишин стреляет-стреляет, и баран падает. Я его вижу со своего места. А Косопкин не видит. Он говорит Ливишину: «Уходи, не умеешь стрелять». Ливишин отходит, Косопкин садится. Мы еще метров сто летим и вдруг резко с разворота падаем и бьемся хвостом об скалу.
Я не знаю, что произошло. Ветра не было, прекрасная погода, лучший летчик, отличный вертолет…
* * *"
"Командир принимает решение садиться. Рядом ровная ложбина – сесть лучше туда. Летчики решают к ней перелететь. Вертолет начинает подниматься – и тут нас резко раскручивает.
Я думаю, что уже от первого удара Яшбаич и Косопкин выпали из вертолета. А там такое место – почему эти бараны-то водятся – там очень низкая трава. Ветра выдувают снег, его почти нет.
Максим был пристегнут. Это его спасло – он с одним синяком на заднице. Я сидел в хвосте, передо мной – Вася Вялков. Он вылетел и лежал в пяти метрах со сломанной шеей…
А у меня были часы – полуспортивные, на резинке.
Спрашиваю: «Есть кто живой?» Максим говорит: «Я живой». Смотрю: шасси валяется, на нем лежит переломанный Капранов. Дальше Белинский – живой. У обоих полностью сломаны грудина, плечо и ноги: у одного – бедро, у другого – колено.
Ливишин тоже живой. Стонет. За голову взялся.
Мы с Максимом – а он пацаненок, 23 года, – пошли всех смотреть. До командира дошли, он на колени упал, заплакал. Я говорю: «Тебя как звать-то? У меня сынок Максим. У нас с тобой час до захода солнца остался».
Всех посмотрели. Поняли, что больше никого не осталось.
Выкинули баранов из холодильников, загрузили туда еду, дрова – на 300 метров все было раскидано.
Переволокли холодильники поближе.
