В ритме сначальной боли в голове и неясного вкуса во рту девочка пытается справиться со своими страхами. Ей всего одиннадцать, но мир вокруг кажется мрачнее ее собственной души: отца-убийцы, непонятных видений и страшных тайн сибирских мест. Этот роман о маленькой героине, пытающейся выжить в безумии подростковой жизни....
Танечку Кулагину, отстоявшую свое право на жизнь, под конвоем родных и близких перевезли из больницы домой, категорически запретили посещать школу — во всяком случае, в ближайшее время. Майора Туманова в своей постели я так и не увидела. Он оставался на работе, спал на жесткой кушетке, становился злым и циничным. Позднее выяснилось — натравленные им опера продолжали рыть под Глазьева — чем-то взял его за живое этот тип. Мне он тоже, в принципе, не нравился. Создавалось ощущение, что через этого «педагога» Туманов собирался выйти на крупную рыбу.
Опера работали в школьном коллективе, провели беседу с родителями, с парой малышей. Вырисовывались детали. Этот неприятный тип обожал трогать детей! Боялся, смущался, но никогда не отказывал себе в удовольствии. Переходил черту, приобнимал, словно невзначай дотрагивался до разных мест. А дети много понимают? Кому-то было неприятно, других это забавляло. Слухи особо не ходили — просьбу сохранять «военную тайну» Глазьев подкреплял шоколадкой или кульком арахиса в шоколаде.
— Ладно, берите этого мерзавца, — разрешил Хатынский. — Пойдет по 119-й — «Половое сношение с лицом, не достигшим половой зрелости».
Статья была щадящая — до трех лет. Те же действия, но совершенные в извращенных формах — уже до шести. Но тоже не смертельно. А если учесть, что все «насилие» заключалось в поглаживании и прикосновениях, то ума не приложу, что грозило Глазьеву. На работе в этот день он не появился, видимо, зализывал оскорбленную добродетель.
Факт самоубийства был налицо. Двойная бельевая веревка, петля. Снял люстру, висевшую в центре гостиной, закинул на крючок веревку.
