В душе чеко горит сладкая жажда детства — он помнит забавы летних полей и шалости среди ребяток. Но каждое его воспоминание только усиливает мрачное чувство одиночества и разлуки, в котором герой буквально погружается с головой. Непрекращающееся рыдание и острый внутренний стон рождают нездоровую атмосферу меланхолии и тяжёлого безысходства....
Говорю об этом без лишней помпы, хотя должен признать, что далось ему это нелегко. В смысле, трудности были, но он их не усугубил, что знаменательно. Как понимаете, в полшестого утра поднять царя-батюшку из тёплой постели царицы-матушки с просьбой дать Никите Ивановичу поносить перстень с хризопразом – это нечто…
Стража его не пускала, бояре гнали взашей, при Митькиной исполнительности он бы запросто учинил драку с членовредительством и был бы доставлен в отделение весь в гипсе. Однако ныне наш умник скромненько побеседовал со всеми (даже с теми, кто его гнал…) и раздал каждому по бумажке с вопросами теста на самоанализ.
Часов в семь утра я лично взял показания со всех трёх потерпевших и под охраной отправил старших девушек по домам.
– Всё готово?
– Всё, Никита Иванович, – серьёзно кивнул Еремеев.
– Требуют карамелек?
– Да уж считай тока за ними и пришли. А балаган скомороший закрыт, и наружу не выходит никто.
– Бабушка, что у нас насчёт противоядия? – уже на ходу застёгивая портупею, поинтересовался я. Наша домохозяйка неопределённо повела носом…
– Покуда не ведаю.
– Намекаете на очередной визит к Кощею?
– Да уж куда как намекаю…
– Ясненько. Что ж, надо – значит, надо! – Мы перемигнулись и пошли на задержание.
Вся опергруппа, за исключением государя, собралась силами на последний, решительный шаг.
