В теплые русские края переехал человек, которого зима не раздражала. Но сегодня утро поразило: на Питере явился лучистый денек после сильной метели. Солнце светило ярко, освещая снежные холмики, приготовленные дворниками за ночь. Проулок был чист и прямой, но автомобилисты осторожно катились по его поверхности, зная о возможных скрытых опасностях под слоем тонкого белого одеяла....
Вход в заведение был оформлен в виде огромной расписной деревянной дуги, вроде той, какую используют в конской упряжи, только в несколько раз больше. Дуга эта была увешана бубенцами, и, когда Леня прошел под ней, эти бубенцы приветственно зазвенели, извещая персонал о появлении посетителя.
Рудик подошел к входу практически одновременно с Маркизом и догнал его в дверях трактира.
Навстречу приятелям шел, кланяясь, молодой парень в рубахе-косоворотке из красного шелка и красном картузе. Еще на нем были сапоги, которые громко поскрипывали при ходьбе.
– Это что за лицедей? Метрдотель, что ли? – вполголоса спросил Леня Рудика.
– Как можно! – ответил тот. – Это же не ресторан какой-нибудь, это, брат, исконный наш трактир, так что тут не метрдотель, тут, брат, половой! Не дай бог назвать его метрдотелем – обидится! А за стойкой у них не бармен, а целовальник!
– Целовальник? Как-то это двусмысленно!
Подойдя к ним, половой еще раз низко поклонился и проговорил нараспев:
– Добро пожаловать, господа хорошие! Хорошо ли добрались?
– Хорошо, хорошо! – заверил его Рудик.
– Вот радость-то! Откушайте же, чем бог послал! Вам столик на двоих?
– На двоих, на двоих!
Столы в трактире были из натуральных, тщательно оструганных сосновых досок, покрытых домоткаными скатертями, на каждом столе стоял медный самовар, увешанный связками бубликов и баранок. По стенам висели портреты каких-то бородатых господ и генералов в дореволюционных мундирах, украшенные бумажными цветами.
Половой проводил приятелей к свободному столу возле окна и положил перед ними обширное меню, написанное от руки на настоящей бересте.
– Оцени, какое все подлинное! – восхищался Рудик. – Настоящая береста! Настоящее дерево! Все исконное, аутентичное! Даже чернила, которыми написаны названия блюд, натуральные! А пахнет-то как! Прямо голова кругом!
Маркиз покосился на приятеля, пытаясь понять причину его неумеренных восторгов.
– А что у них в меню? – проговорил он, разворачивая берестяную книжицу.
– Не меню, брат, а трапезная грамота! – поправил его Рудик. – Так… посмотрим… сперва, значит, закуски… моченая брусника, квашеная капуста, огурчики бочковые, грибочки – как же без них… рыжики, маслята, грузди… икра черная, икра красная… а вот тут, смотри-ка, беломорские устрицы…
– А что, устрицы – это тоже исконное блюдо? – недоверчиво переспросил Маркиз.
