Автор
Но первое, что замечаешь, как сознание приходит обратно к твоему телу — это невыносимая боль. Она пронизывает каждую клетку, словно сотни нитей затаившегося демона вгрызается в тебя изнутри. Ты не знаешь, чего ждать дальше: либо исчезнуть от этой боли, либо продолжить эту дьявольскую пытку....
И мне…мне понравилось, – произносит Леа, и демон специально снимает ее лицо. Она похотливо облизнула губы. Не могу поверить. Я готов себе сам пулю в висок пустить, настолько боль невыносима…грудь разрывает.
Она улыбается, глядя в камеру, потом слегка опускает взгляд и экран гаснет.
Молчу, пыхчу. Дыхание тяжелое, утробное. Молчать. Нужно молчать. Но боль только копится, разрывает кожу, мышцы и рвет связки…
Кидаю планшет в стену, оставляя на ней вмятину.
И ору.
Ору, что есть силы, дергаю себя за волосы, трясусь. Это припадок.
Была ли это ее фальшь? Или она проявляла свои настоящие эмоции?
Что за шлюху я из нее сделал?! Она должна ЖИТЬ МНОЙ, ДЫШАТЬ МНОЙ. Все испорчено. Все испорчено и навсегда. Она никогда меня не простит. А я буду смотреть на нее и каждый раз видеть эту сцену на столе.
Мне нужно ее видеть. Заглянуть в голубые глаза, выбить из нее правду…и душу.
Ломал ее, ломал. Месяцы ушли на это.
А она сломала меня за минуту своей улыбкой.
С затуманенным от боли разумом я вскакиваю, одевая, что попало, и словно одержимый, бегу на зов своего сгорающего сердца.
***"
"Max Richter – On the Nature of Daylight
– Где она?! – подхожу к охраннику, что стоит у моей двери. – Что произошло?!
– Была небольшая драка, сэр. Все улажено. Вы стреляли, никто не пострадал. Но потом стали спокойны. И не с кем не разговаривали. Вы не помните?! Девушка пыталась сбежать, после вашего…поступка.
Ни хрена не понял.
– Где?
– Дак в номере, сэр. Не выходит. И не ест, – киваю Джорджу, с ноги вышибаю дверь в комнату Леа. Кровь бурлит.
Думал, хуже уже быть не может. Но картина бьет меня наотмашь.
Леа сидит на стуле. Спина выпрямлена, руки развернуты ладонями к верху, лежат на коленках. На ней белая сорочка, простая, самая скромная, что она нашла.
Она даже не вздрагивает, когда я выбиваю дверь. Даже не смотрит на меня с испугом. Не сжимается, не бежит в угол от страха, как мышка.
Сидит и даже веко ее не дергается…смотрит в одну точку.
Смотрит и всем своим видом напоминает мне убитую горем, одержимостью и любовью мать. Безжизненная. Сломленная. Кукла.
У нее выдрали сердце, оплевали и вставили обратно.
Да только осквернённое не прижилось.
– Леа, киса. Моя девочка, – я хотел заорать, но голос выдал вот это.
