В дождливое утро 1 марта 1944 года в центре Лондона престижного Бродвей-билдинга загадочная фигура сидела за рулем черного «Роллс-Ройса». Атмосфера строжайшей секретности и опасности сковалась ароматом дешевых сигар, грохотом мокрых дорог и глухим шепотом подъезжавших машин....
— Это их кинут с ржавыми итальянскими винтовками под красные танки, в то время как все эти Островские будут хлестать коньяк в салон-вагоне, увозящем их в Берлин!
Один из депутатов демонстративно отвернулся от смоленского коллеги:
— Спадар рассуждает как типичный русофил, наслушавшийся сталинской пропаганды!
— Увы, я рассуждаю как истинный патриот белорусского народа, а не как германский прихвостень!
— На этом конгрессе решаются судьбы нации, а вы…
— На этом конгрессе его верхушка из последних сил пытается доказать свою нужность, чтобы фрицы вывезли ее с собой в Европу, а не оставили Сталину! На судьбы нации ей плевать!.
Депутаты замахали руками.
— Тише, тише! Сюда могут войти немцы!.."
"Слушавший этот разговор Алесь Латушка погасил сигарету и, слегка улыбнувшись, направился к выходу. «Сегодня 27-е, — думал он. — Скорее всего, англичане уже здесь. И следовательно, до дня провозглашения независимости Беларуси — настоящей, подлинной независимости, а не такой, о которой идет речь на конгрессе, — осталось меньше недели… Меньше, чем через неделю можно будет послать немцев ко всем чертям!».
— У спадара Латушки доброе настроение, как я вижу? — улыбнулся ему начальник штаба Белорусской Краевой обороны майор Кушель, попавшийся навстречу.
— Доброе, — слегка помедлив, отозвался тот, кого назвали Латушкой. — Не скрою — очень доброе. День-то какой!
Глава 17
Задержавший Джима Кэббота германский патруль доставил раненого англичанина не в Заславль, а в Минск.
Выслушав доклад пехотного лейтенанта, Хойзер поблагодарил его за отличную службу и приказал оставить наедине с раненым. Это был здоровенного роста парень, обладатель довольно выразительной внешности.
Пользуясь бессознательным состоянием раненого, оберштурмфюрер умело обыскал его. Ни одна деталь даже не намекала на национальную принадлежность парашютиста. Все, от формы одежды до документов и оружия, было стопроцентно немецким. Судя по удостоверению, парашютиста звали Эрих Таубе.
