Странное сооружение пронесло над нами свой раздвоенный хвост, казалось, не обратив на нас, на наши пушки никакого внимания, презрительно дозволяя глазеть на себя. И мы изумленно глазели с распахнутой земли на невиданное чудо, забыв об опасности.
И только когда оно удалилось, раздалось несколько бестолковых выстрелов вслед да неподалеку от меня кто-то витиевато матерно выругался с явным облегчением."
"Повскакали, возбужденно заговорили:
- Чтой это, братцы?
- Огорожа у немцев летает.
- И зачем им такой урод?
Но в солдатской массе всегда найдется сведущий, и уж он не утаит.
Через минуту разнеслось:
- Слышь, ""фокка-вульф"" какой-то.
- Рама. Корректировщик.
- По какой надобности?
- По доглядыванию.
- Гляди, не жалко, только вниз не плюй.
- Э-э, деревня! Он вот глянул и уже доносит - полоротые с пушками по степи идут. Жди коршунов, они не спустят.
- От гад раздвоенный. Убираться надо скорей отсюда.
- Эг-ге! А это еще чего?..
Под наши сапоги на спаленную траву начали ласково ложиться белые листки.
Синее небо было заполнено лениво кружащимися блестками.
- Листовки!
- Письмецо от милашки.
- В любви, поди, признается.
С охоткой хватали, с любопытством вчитывались.
На скупом кусочке папиросной бумаги под растопыренным орлом, сидящем на свастике, как на яйце, подслеповатый текст:
""Спеши спасти свою жизнь!
Жиды и коммунисты ведут тебя к гибели. ШВЗ - штык в землю!
Эта листовка является пропуском при переходе к нам в плен"".
Раньше пуль до меня донесся голос врага. Он не только возмутил меня, он поразил своей откровенной тупостью.
С оскорбительной спесивостью предлагает - ""Спеши спасти свою жизнь!"" - и рассчитывает, что сразу послушаюсь, воткну штык в землю. От отца уже восемь месяцев нет писем. Он убит. Ими! ШВЗ - штык в землю. Как же, сейчас... И эта бесцеремонная грубость - ""жиды и коммунисты"" - должна мне нравиться? И непристойная игра на простачка пропуск даем, пользуйся... До чего же, оказывается, глуп мой враг. Родилось брезгливое к нему презрение. А уж того, кого презираешь, бояться нельзя.
Кто скажет, какими неуловимыми приметами питается наша интуиция? Не с этой ли первой немецкой листовки моя мальчишеская слепая вера в победу превратилась в убеждение?
Нинкин подкатил к бате Ефиму.
- Не скаредней же ты немца. Ась? Он мне бумажку дал, а ты, что ль, табачку пожалеешь?
И Ефим полез за кисетом.
- Ну и оторва ты.
Выстроились в походную колонну, снова двинулись по степи в полынном дурмане, под сатанеющим солнцем.
