Она всегда ездила на метро к офису. Коллеги понимающе улыбались, считая начальницу скучной. Но никому не приходило в голову, что она таит в себе большую историю. В этот день она решилась на откровенное размышление: какая жизнь скрывает за обычными днями?
Нет, всю жизнь под откос пустил! Сам себя в тюрьму загнал. Ни семьи, ни работы. И отсидел уже – за убийство столько не дают. Не обидно? Не жаль?!
– Не смейте! – упорствовал старик. – Не смейте… порочить Васину память!
Но вдруг услышал: шарахнула крышка подвала. Простучали по деревянным половицам шаги. И сын – вечно бледный, криво постриженный – явился на пороге гостиной.
– Ва-ася… – простонал Тимофей Маркович. – Зачем ты? Он бы ушел сейчас.
Сын тяжело вздохнул:
– Бать. Не уйдет он.
С вызовом взглянул на соседа.
– Василий.
Тот не остранился. Пожал.
– Дмитрий.
– Ты служил, Дмитрий?
– Да.
– Где?
– В десанте.
– Вот и я хотел, – мечтательно произнес Василий. – В ДОСААФ занимался, третий разряд по парашютному спорту. А у меня на комиссии шумы нашли. Понимаешь – проклятые, только врачам слышные шумы в сердце! И отправили не в десант – в стройбат. Только у нас в стране может такое быть! С парашютом прыгать нельзя, а бетон тягать – ничего, можно. Ты мой ровесник. Сам должен помнить.
Полуянов с интересом разглядывал добровольного пленника. Ну, бледный. Глаза диковатые. В остальном – адекватный, современный, смазливый – нет, не парень уже. Дядечка.
И – в отличие от отца, который бессильно упал на диван, – даже будто рад.
– Как ты узнал?
Полуянов улыбнулся:
– Сначала Надя моя нажаловалась. Что испекла тортик – а ее и на порог не пустили. Потом парень из интернет-компании Тимофея Марковича похвалил. Старик, сказал, мешок с костями, но мыслит современно. Интернет у человека – самый быстрый в деревне.
– Трепло проклятое! – буркнул Вася.
– Но главную идею Ольга Черемисова подала. Переживает она за дочку свою, которая денно и нощно в офисе, никакой личной жизни.
Тимофей Маркович, будто пружиной выбросило, вскочил с дивана. Налетел на сына:
– Ва-ася! Я ведь просил тебя!
– Бать, ну мы только ночами, – виновато обернулся к нему Василий. – Не могу ведь я всю жизнь под землей просидеть. Но мы людям на глаза сроду не попадались. В лесу хоронились.
