Автор
В холодной атмосфере гнетущего подслушивания слышится прикосновение скрежающей металла тюрьмы. Яростный парфюм мускуса и цедры растекается по каменным стеноам, отравляя воздух серой истерикой. Кровь в венах вскипает до самого предела, душа раскачивается между умиротворением и безнадежностью....
Прежде чем постучать в дверь кабинета, запираю приемную на два уверенных оборота ключа. Я не хочу, чтобы кто-то помешал Мирону Львовичу пороть меня за очередное опоздание. В наказании нерадивой секретарши важен настрой и увлеченность процессом.
Вдыхаю полной грудью терпкий и бодрящий аромат кофе и тихо стучу по двери костяшкой указательного пальца. Я решительная и бесстрашная женщина и готова принять гнев босса с гордо вскинутой головой. Я повела себя, как истеричка, и пусть Мирон Львович выбьет из меня ремнем всю дурь.
— Входи, Софушка, — раздается приглушенный голос, в котором я улавливаю сердитые нотки недовольства.
Глава 24. Гнев
Ставлю перед молчаливым Мироном Львовичем чашку с кофе. Делает глоток, откинувшись на спинку кресла, и я с наносным безразличием говорю:
— Анжела просила передать, что покончит с собой.
Он успел переодеться. И вновь безупречен. Никаких красных пятен на вороте. Вздыхает и закрывает глаза:
— Ты поэтому опоздала?
— Нет. Я просто не уследила за временем.
На виске бьется венка гнева, а лицо спокойное и умиротворенное."
"— Вы сделаете мне выговор? — интересуюсь с издевкой и легким высокомерием.
— По-хорошему, тебя стоило бы уволить, Софушка, — отставляет чашку и смотрит на меня. — Опаздываешь, перечишь и имеешь наглость со мной зубоскалить.
Возмущенно охаю. Да я само уважение и вежливость. Меня вновь накрывает злость на Мирона Львовича. Он мне надоел! Помурыжил, во все дырки заглянул и теперь можно уволить? А я сама уволюсь!
— Я напишу заявление!
— Я тебя приказом уволю! — ультимативно хватает за запястья и грубо дергает на себя.
— А вот не буду!
Покидает кресло, рывком усаживает на стол и снимает с шеи галстук. Отталкиваю Мирона Львовича, но он опрокидывает меня спину и под мое шипение стягивает запястья, чтобы затем завести руки за голову.
— Мирон Львович, я буду кричать!
— Кричи, — задирает юбку, игнорируя неуклюжие пинки, и в ярости смотрит на мои трусы.
На несколько секунд смущенно замираю. Переводит раздраженный взгляд на лицо и вскидывает бровь:
— Ты серьезно, Софушка?
— Ненавижу кружева, — отвечаю сквозь зубы.
— Ты бы еще панталоны надела!
— А вот и надену! Растянутые, старые и застиранные!
С треском рвет трусы, и я взвизгиваю, пнув Мирон Львовича в живот. С меня хватит! Надоело быть его личной потаскухой. С рыком разводит ноги в стороны и затыкает мои вопли трусами, грубо проталкивая их в рот.
