– Я разузнаю, кто такая Лючия. Сань, ты мне поможешь. У тебя тут наверняка все свои – и в ГИБДД, и в паспортном столе.
– На том стоим, – пробурчал Саня. – На своих, в смысле. Никаких дел не поделаешь, если кругом чужие. А когда свои…
– Нужно найти изумруд, – подала голос Мура. – Это сейчас самое главное.
Весь вечер она больше слушала, чем говорила, вытирала салфеткой нос, и в конце концов кончик его совсем покраснел.
– Ты похожа на кролика, – сообщил ей Меркурьев, поднимаясь. – Зачем ты то и дело трешь нос?
Они вышли на крыльцо, в дождь и синий свет фонарей. Давешний несуразный пес жался боком к кирпичам стены, тарелка с фарфоровыми завитками была вылизана до блеска.
– Так ты ему мясо отдал? – спросила Кристина, рассматривая пса. – Вот этому?
Пес шевельнул хвостом. Он переводил настороженный взгляд с одного на другого, поднимал и опять опускал уши, словно вспоминал о чем-то и пугался.
– Дождь, – сказала Мура безучастно.
– Я ща машину подгоню, – Саня скатился с крыльца, хлопнула дверь, заурчал мотор, зажглись фары. В столбах света летели частые капли.
– Ну, держись, – сказал псу Меркурьев. – Будь осторожен, впереди зима.
Они старательно не смотрели друг на друга, и на собаку, которая все молотила хвостом, тоже не смотрели.
– Пошли, пошли, – Василий Васильевич подтолкнул девиц в спины.
– Че вы там застряли? – в окно крикнул Саня. – Поехали!.. Нам неблизко!..
Меркурьев сбежал с крыльца, распахнул заднюю дверь, в салон первой пролезла Кристина, а за ней Мура. Меркурьев плюхнулся на переднее сиденье, и тяжелая машина, перевалив через бордюр, выбралась на дорогу.
– Включи радио, – попросила Кристина, когда молчание стало невыносимым.
Саня смотрел на дорогу, стучали «дворники». Меркурьев повернул тюнер, и в салоне грянул шансон.
– А, вашу мать, – прорычал вдруг Саня, вывернул руль, корпус дрогнул, и джип заскакал по трамвайным путям. Двигатель возмущенно взревел, а Саня поддал газу.
Никто не говорил ни слова.
Они влетели на тихую улицу, колеса застучали по брусчатке, вывеска «Чайковский» надвинулась на них.
Саня приткнул джип рылом прямо в ступеньки, распахнул дверь и побежал наверх. Василий Васильевич встал на подножку, накинул капюшон и выглядывал, вытягивая шею.
Пес по-прежнему сидел, привалившись боком к кирпичам, и вид у него был неважный. Согнутая спина выражала отчаяние. Он ведь почти поверил – после мяса и руки, которая гладила его по загривку!.. Он почти поверил, хоть и знал, что верить нельзя никому и никогда.
Но он был еще очень молодой, полгода не исполнилось ему, и поэтому он поверил!.. А потом машина уехала, и на ней уехала его последняя надежда. Так бывает. Каждый для кого-то последняя надежда, хоть и не подозревает об этом и не хочет этого.