В белой глазурованной плитке узоры табличек: "Ажурная строчка", "Отучение от заикания", "Венерические и мочеполовые болезни". Аркадные проезды, окаймленные листовым железом, соединяют двух глубоких темных дворов. Саша Панкратов вышел из дома — к Смоленской площади, где уже прохаживались парами девочки, арбатские и дорогомиловские, и молодые люди....
Книги Михаил Юрьевич приобретал на свое грошовое жалованье, отказывал себе во всем, зимой и летом: ходил в одном и том же костюме, лоснящемся на локтях и на лацканах.
— Изо всех изобретений человека, — говорил Михаил Юрьевич, подклеивая к тонкому прозрачному листу бумаги полуистлевшую страницу, — книга — самое великое, изо всех людей на земле писатель — явление самое удивительное. Мы знаем Николая Первого и Бенкендорфа только потому, что они имели честь жить в одно время с Александром Сергеевичем Пушкиным. Что бы знали об истории человечества без Библии? О Франции без Бальзака, Стендаля, Мопассана? Слово — единственное, что живет вечно.
— А пирамиды, храмы, — возражала Варя, — а памятники архитектуры, великие живописцы Возрождения?
— Чтобы насладиться произведениями Микеланджело и Рафаэля, надо ехать в Рим, Флоренцию, Дрезден, посетить Лувр или наш Эрмитаж. Но к Данте или Гете ездить не надо, они всегда со мной, — Михаил Юрьевич обводил глазами полки и шкафы.
— Эта библиотека — ваша крепость, вы укрываетесь в ней, — улыбнулась Варя и сказала, что купила Пильняка.
— Говорят, хороший писатель, — сдержанно ответил Михаил Юрьевич, — сейчас много интересных писателей! Зощенко, Бабель, Тынянов… Но в моем возрасте, Варенька, предпочитают поддерживать старые знакомства. Со знакомым мне автором я себя чувствую, как с испытанным другом, перечитывая его, возвращаюсь в юность, детство, путешествую по своей жизни.
Иногда Михаил Юрьевич вытаскивал из-под кровати или выдвигал из-за стола корзины, закрытые мешковиной, развязывал, вынимал пачки журналов: «Мир искусства», «Весы», «Аполлон», «Золотое руно», отпечатанные на роскошной бумаге, украшенные виньетками и заставками крупнейших мастеров.
— Это, по-видимому, уже никогда не вернется, — говорил он с грустью, — расцвет символизма, расцвет русского искусства… Бенуа, Сомов, Добужинский, Бакст…
— А я люблю «передвижников», — сказала Варя, — это великие художники, их работы живут столько лет, а «мирискусников» почти никто уже не знает.
Михаил Юрьевич покосился на нее из-за стекол пенсне.
— Их сейчас не признают, не пропагандируют, но у них есть безусловные заслуги: высокохудожественная графика, изящная орнаментальность, утонченность.
Зря она сказала, что никто не знает сейчас «мирискусников». Михаил Юрьевич огорчился.
— Михаил Юрьевич, я готова сидеть у вас часами, вы не устаете от меня?
— Что вы, Варя, нисколько! Я рад, что вы приходите.
Он часто вспоминал Сашу.
— Саша — натура художественная.
