В белой глазурованной плитке узоры табличек: "Ажурная строчка", "Отучение от заикания", "Венерические и мочеполовые болезни". Аркадные проезды, окаймленные листовым железом, соединяют двух глубоких темных дворов. Саша Панкратов вышел из дома — к Смоленской площади, где уже прохаживались парами девочки, арбатские и дорогомиловские, и молодые люди....
Ведь это клубок!Где его политическая оценка? Объясните: почему именноПанкратов защищал Криворучко?
— Панкратов за это тоже исключен, — отрезал Баулин."
"— Нет, не за это! — закричал Столпер. — Его исключили, когда он уже выступил с открытым забралом. А то, что он защищал Криворучко, вас не насторожило? Члены бюро предлагали принять решение, а вы, товарищ Баулин, не захотели. Товарищ Лозгачев предлагал. А вы, Баулин, отложили дело и дали возможность Панкратову выпустить антипартийный листок. У вас под носом Криворучко разлагал студентов.
— Мы никого не боимся, — грубо ответил Баулин, имея в виду самого Столпера. И Столпер это понял. Он пристально посмотрел на Баулина и неожиданно спокойно сказал:
— Придется разобраться в обстановке института.
— Пожалуйста, — сказал Баулин.
— Что значит «пожалуйста»? — опять взорвался Столпер.
— Болен.
— Болен… А где директор института?
Баулин пожал плечами.
— Не пришла.
— Ничего себе организация, — усмехнулся Столпер, — не случайно вас обводят вокруг пальца. Вот еще товарищ Малов раздобрился, раздает хвалебные характеристики. Ты знал, Малов, зачем Панкратову она понадобилась?
Малов поднялся со своего места, высокий, широкий, сутулый, борец в пиджачной паре. Он сидел у стены, почти рядом с Сашей, но Саша только сейчас его заметил.
— Знал.
— Он тебе рассказал, за что исключен?
— Рассказал.
— Так рассказал, как ты здесь слышал?
— Именно так.
— И после этого ты выдал характеристику?
— После этого и выдал.
— Как это понимать, товарищ Малов?
— Я написал, что было четыре года назад.
— А может быть, он и тогда обманывал партию?
— Он тогда партию не обманывал, он тогда краску на спине таскал.
— Какую краску?
— А вот, — Малов показал на стол, — которой ваше сукно красят.
— Что значит «ваше»? — побагровел Столпер.
— А что на вашем столе лежит.
— И что из этого следует?
— Парнишка, комсомолец, работал, завод строил. Что я должен написать? Что было, то было.
— Было одно, стало другое, — сказал Столпер примирительно, по-отечески, — если бы Панкратов обратился толькок тебе — это одно, а когда человек бегает по наркомам, использует родственные связи — это другое. Вот чего вы не учли, товарищ Малов.
