В белой глазурованной плитке узоры табличек: "Ажурная строчка", "Отучение от заикания", "Венерические и мочеполовые болезни". Аркадные проезды, окаймленные листовым железом, соединяют двух глубоких темных дворов. Саша Панкратов вышел из дома — к Смоленской площади, где уже прохаживались парами девочки, арбатские и дорогомиловские, и молодые люди....
Криворучко кивнул на кипу папок в углу.
— Сдаю дела.
Он достал печать из ящика громадного письменного стола. Студенты называли этот стол палубой. Они часто ходили к Криворучко, от него зависели стипендия, общежитие, карточки, ордера.
— Между прочим, я знаком с твоим дядей. Мы с ним были в одной партийной организации. Давно, году в двадцать третьем. Как его здоровье?
— Здоров.
— Передай ему привет, когда увидишь.
Саша стыдился своей удачи, он выкарабкался, а Криворучко нет.
— Может быть, вам обратиться к товарищу Сольцу?
— В моем деле Сольц бессилен.
Не глядя на Сашу, как бы про себя он добавил:
— Сей повар будет готовить острые блюда.
И насупился. Саша понял, какого повара он имеет в виду.
Потом Саша отправился к Лозгачеву. Тот улыбнулся так, будто рад его успеху.
— У Криворучко был?
Знал, что Саша был у Криворучко, и все же спросил.
— Оформил билет и пропуск, — ответил Саша.
Вошел Баулин, услышал Сашин ответ, сухо спросил у Лозгачева:
— Разве печать у Криворучко?
— Новый приступает с понедельника.
— Могла себе печать забрать.
Лозгачев пожал плечами, давая понять, что Глинская считает себя слишком высокопоставленным лицом, чтобы прикладывать печать.
Они по-прежнему занимаются своими делами, своими склоками, как будто ничего не произошло, не чувствуя ни вины, ни угрызений совести: тогда требовалось так, а теперь, когда восстановили, можно и по-другому… И Саше надо по-другому…
Они при нем говорят насмешливо о Глинской, не скрывают своей враждебности к ней — разве такая откровенность не подразумевает доверия?
Все это означало: «И тебе, Панкратов, надо по-другому.
— Жаловался тебе Криворучко? — спросил Лозгачев.
Не стоит связываться с ними. И все же не он, а они битые, не его, а их мордой об стол. Пусть не забывают.
— Мне-то что жаловаться, я не партколлегия.
Лозгачев поощрительно засмеялся.
— Все же товарищи по несчастью.
— «Товарищи»? — насмешливо переспросил Саша. — Так ведь его еще не восстановили.
В мрачном взгляде Баулина Саша почувствовал предостережение.
