В белой глазурованной плитке узоры табличек: "Ажурная строчка", "Отучение от заикания", "Венерические и мочеполовые болезни". Аркадные проезды, окаймленные листовым железом, соединяют двух глубоких темных дворов. Саша Панкратов вышел из дома — к Смоленской площади, где уже прохаживались парами девочки, арбатские и дорогомиловские, и молодые люди....
И, хотя никто не сказал соседям, что обыск окончен, в коридоре появились Михаил Юрьевич и Галя.
Мама собирала Сашины вещи, руки ее дрожали.
— Теплые носки положите, — сказал уполномоченный.
— Наверно, нужно взять что-нибудь из еды, — вежливо проговорил Михаил Юрьевич.
— Деньги, — отозвался уполномоченный.
— Черт возьми, — спохватился Саша, — у меня папиросы кончились.
— Сейчас у своего возьму.
Галя вынесла пачку «Бокса».
— Саша, у вас есть деньги? — спросил Михаил Юрьевич.
— Что-то есть.
Саша порылся в карманах.
— Десять рублей.
— Хватит, — сказал уполномоченный.
— Там лавочка недорогая, — пояснил красноармеец.
Все было мирно, будто Саша отправляется в поездку в незнакомый город, на север или на юг и вот ему советуют, что с собой взять.
Уполномоченный курил, прислонясь к косяку двери, один красноармеец разговаривал с Галей, второй, присев на корточки, тоже курил. Михаил Юрьевич ободряюще улыбался Саше, и Саша тоже улыбался, чувствовал, что улыбается жалко, но иначе не мог.
— Сашенька, смотри, что я тебе положила, — дрожащими руками Софья Александровна раздвинула край узелка, — вот мыло, зубной порошок, щетка, полотенце, бритва…
— Бритву не надо, — предупредил уполномоченный.
— Извините, — она вынула бритву, — вот носки, смена белья, носовые платки…
Голос ее дрожал.
— Вот гребешок, вот… вот шарфик твой… шарфик…
Ее слова перешли в рыдания, она изнемогала, умирала, перебирая эти вещи, вещи ее мальчика, которого отрывают от нее, уводят в тюрьму. Софья Александровна опустилась в кресло, рыдания сотрясали ее маленькое полное тело.
— Да успокойтесь вы, все обойдется, — говорила Галя, поглаживая ее по плечу, — вон у Алмазовых сына забрали, подержали, отпустили. Чего теперь плакать, раз так вышло.
А она тряслась и бормотала:
— Это конец, конец, конец…
Уполномоченный посмотрел на часы.
— Собирайтесь!
Бросил окурок, подтянулся, нахмурился. Часовые тоже подтянулись, они снова вступали в свои обязанности. Уже не давали советов, примкнули винтовки к ноге, готовясь к конвоированию.
Саша надел пальто, шапку, взял узелок.
Красноармеец неловко возился с французским замком и наконец открыл входную дверь. Этот звук донесся до Софьи Александровны — она ждала и страшилась его. Выбежала в коридор, увидела Сашу в пальто и шапке, ухватилась за него, дрожа и захлебываясь в рыданиях.
