В белой глазурованной плитке узоры табличек: "Ажурная строчка", "Отучение от заикания", "Венерические и мочеполовые болезни". Аркадные проезды, окаймленные листовым железом, соединяют двух глубоких темных дворов. Саша Панкратов вышел из дома — к Смоленской площади, где уже прохаживались парами девочки, арбатские и дорогомиловские, и молодые люди....
Переписал вещи: пальто, шапка, ботинки, свитер, брюки, пиджак, рубашка.
— Деньги!
Он пересчитал деньги, записал в бланк, дал расписаться. И положил в стол.
— Квитанцию вам принесут. — Он показал на дверь. — Пройдите туда!
В маленькой каморке Сашу поджидал обрюзгший заспанный толстяк в штатском.
— Раздевайтесь!
Саша снял пальто и шапку.
— Ботинки снимите!
Саша снял ботинки и остался в носках.
— Выньте шнурки.
Толстяк положил шнурки на стол и показал в угол.
— Станьте!
В углу стояла планка с делениями для измерения роста.
— Сто шестьдесят семь!
Потом пощупал Сашино пальто и шапку, ножиком вскрыл подкладку, пошарил там, положил на деревянную скамейку, кивнул на костюм.
— Снимите!
Саша снял пиджак.
— Все снимите!
Саша остался в трусах и майке.
Толстяк прощупал брюки и пиджак, вскрыл подкладку, распорол отвороты брюк, вытащил ремень, положил рядом со шнурками, а пиджак и брюки бросил на скамейку.
— Откройте рот!
Приблизив к Саше заспанное лицо, он осмотрел рот, оттянул губы, посмотрел не спрятано ли что за губами или между зубов. Потом кивнул на майку и трусы.
— Снимите!
Толстяк искал татуировку, шрамы, следы ожогов или ран, но не нашел.
— Повернитесь!
Саша почувствовал на ягодицах холодное прикосновение пальцев…
— Одевайтесь!
Потом, поддерживая рукой брюки без ремня и хлопая спадающими ботинками, Саша в сопровождении конвоира шел короткими коридорами, поднимался и опускался по лестницам, обитым металлической сеткой, конвоир стучал ключом по металлическим перилам, скрежетали замки, кругом были мертвые камеры и мертвые металлические двери.
В одном коридоре они остановились. Ожидавший их надзиратель открыл камеру. Саша вошел. Дверь захлопнулась.
14
Как того требовал Сталин, четвертую домну задули раньше срока, тридцатого ноября, в семь часов вечера, при тридцатипятиградусном морозе. Марк Александрович мог уехать, только будучи уверенным, что с ней не повторится катастрофа, происшедшая с первой домной, тоже задутой в мороз.
Служебный вагон уже прицепили к паровозу, снегоочиститель ушел вперед. Ветер свистел, наметая сугробы, раскачивая редкие тусклые фонари — станция и город на ограниченном лимите электроэнергии, она нужна на заводе, там, где плавят металл.
