В белой глазурованной плитке узоры табличек: "Ажурная строчка", "Отучение от заикания", "Венерические и мочеполовые болезни". Аркадные проезды, окаймленные листовым железом, соединяют двух глубоких темных дворов. Саша Панкратов вышел из дома — к Смоленской площади, где уже прохаживались парами девочки, арбатские и дорогомиловские, и молодые люди....
— Только поете вы ее плохо, — заметила Софья Александровна, — как хор слепцов.
— Дуэт слепцов, — рассмеялся Марк.
Ему постелили на диване, Саша лег на парусиновой дачке.
Марк снял пиджак, подтяжки, сорочку и, оставшись в нижней рубашке, обшитой по вороту и на рукавах узорной голубой тесьмой, отправился в ванную.
Ожидая его, Саша лежал, закинув руки за голову…
После заседания, сбегая по лестнице, Янсон похлопал его по плечу. Этот единственный добрый и ободряющий жест только подчеркнул пустоту, которую ощутил Саша.
Глинскую Саша знал еще по школе, видел на заседаниях родительского комитета, ее сын Ян учился с ним в одном классе — мрачный, неразговорчивый малый, интересовавшийся только альпинизмом.
Вернулся Марк, умытый, свежий, вынул из саквояжа одеколон, протерся, лег на диван, поворочался, устраиваясь поудобнее, снял очки и близоруко поискал, куда их положить.
Некоторое время они лежали молча, потом Саша спросил:
— Зачем тебя Сталин вызывал?
— Меня вызывал не Сталин, а вызвали, чтобы передать его указание.
— Говорят, он небольшого роста.
— Как и мы с тобой.
— А на трибуне кажется высокий.
— Да.
— Когда было его пятидесятилетие, — сказал Саша, — мне не понравился его ответ на приветствия, что-то вроде того, что «партия меня родила по образу своему и подобию»…
— Смысл тот, что поздравления относятся к партии, а не к нему лично.
— Правда, Ленин писал, что Сталин груб и нелоялен?
— Откуда ты знаешь?
— Какая разница… Знаю.
— Это качества сугубо личные, — сказал Марк, — они не главное. Главное — политическая линия.
— Разве это можно разделить? — возразил Саша, вспомнив в эту минуту Баулина и Лозгачева.
— Ты в этом сомневаешься?
— Как-то не думал. Я ведь тоже за Сталина. Но хотелось бы поменьше славословий — режут ухо.
— Непонятное еще не есть неправильное, — ответил Марк, — верь в партию, в ее мудрость.
