В белой глазурованной плитке узоры табличек: "Ажурная строчка", "Отучение от заикания", "Венерические и мочеполовые болезни". Аркадные проезды, окаймленные листовым железом, соединяют двух глубоких темных дворов. Саша Панкратов вышел из дома — к Смоленской площади, где уже прохаживались парами девочки, арбатские и дорогомиловские, и молодые люди....
— А что написали в институте в приказе о восстановлении?
— Написали не совсем правильно…
Дьяков перебил его:
— Я не спрашиваю, как надо было писать, я спрашиваю, как написали?
— «Ввиду признания студентом Панкратовым своих ошибок…»
Дьяков взял ручку и приписал внизу; «Позже меня восстановили в институте как признавшего свои ошибки».
Он снова протянул листок Саше.
Саша подписал. Дьяков взял листок, отложил его в сторону.
— Советую вам подумать, Панкратов. Мы не хотим потерять вас для общего дела. Только поэтому так возимся с вами.
Он вышел из-за стола, открыл дверь, кивнул конвойному.
— Уведите!
Саша вернулся в камеру, запор лязгнул за ним. По-прежнему в мутном стекле светились зимние звезды. Ночь это или утро?
Он услышал постукивание в стену. Сосед, по-видимому, спрашивал, куда его водили. Саша ответил обычными тремя ударами и лег на койку, не раздеваясь.
Чего от него хочет Дьяков? В чем он должен сознаться? «С кем вел контрреволюционные разговоры?» Какие разговоры? Он терялся в догадках.
Будягин? Возможно. Он дружил с Эйсмонтом или со Смирновым? Смирновы тоже жили в Пятом доме. Дочь Смирнова училась в их школе, коренастая белобрысая девчонка.
День за днем перебирал Саша последние месяцы своей жизни.
