В глубокой долине Дети белой богины - это дети неизвестной, но всемирно уважаемой семьи. Старый N мудро руководит городом-стотысячником, где старые традиции и современное развитие сосуществуют в гармонии. Здесь каждый житель обретает не просто свой путь, но и свое место в великой истории....
- Садись, - попросил Горанин. И сам уселся за стол, на место главврача.
- Что, разговор будет долгим?
- Ты, должно быть, хочешь узнать подробности?
- О том, как убил свою жену? Думаешь, меня это порадует?
- А ты по-прежнему язвишь. Это хорошо. - Герман вздохнул. - И все-таки сядь, Саша.
Он присел на стул, вытянул ноги и немного расслабился.
- Разговор будет без протокола, - сказал Герман. - И без диктофона. Только ты и я. Ты знаешь, сумасшедших в нашей стране не судят. Комиссия сделает заключение о твоей невменяемости в момент совершения преступления.
- Какую вину?
- Ведь это я в тебя стрелял.
В голове Завьялова зазвенело. И словно издалека, эхом повторилось: «.
- Не понял. - Он откинулся на спинку стула, словно хотел быть, как можно дальше от Гора-нина.
- А ты думаешь - Косой? Помнишь, про щенков? - (Щенки? Какие щенки? Те самые? Александр еле заметно кивнул: помню). - Так вот ты для меня то же самое. Лучше бы ты умер тогда. Но ты не умер. Выплыл. Понимаешь, я не мог допустить, чтобы ты все разрушил. Я с таким трудом, год за годом, шел к этому. Двадцать лет!
Двадцать, Саша! Ступенька за ступенькой парнишка с Фабрики, из простой рабочей семьи карабкался наверх.
- Но я, кажется, всегда уступал, - пробормотал Завьялов.
- Ты всегда лез на рожон, Саша, — грустно сказал Герман. - И в тот вечер тоже. Зачем полез, куда тебя не просили? Мое терпение, знаешь ли, имеет предел. Я вернулся, взял пистолет и когда ты стоял на крыльце, выстрелил. Попал. Не понимаю: рука, что ли, дрогнула? А добить не смог. Директор рынка и его жена, разумеется, сказали, что стрелял Косой. Да и ты в этом не сомневался. Я так надеялся, что в больнице ты умрешь...
Он хотел что-то сказать, но не смог.
